казалось, будто ее здесь нет: за суровой маской она скрылась ото всех. Неужели он и ее потеряет? Тибо подошел и прижал к себе обеих. Мириам была горячая, а Эма – ледяная. Он так любил их. Они жили в нем, в самой глубине его существа, и ничто их оттуда не вырвет. Он резко выпрямился, нашел второй сапог, обулся, застегнул камзол, накинул плащ.
В мертвой тишине они прошли к конюшне. Все расступались перед ними, опуская взгляды. Эма держалась достойно и отстраненно, Тибо смотрел перед собой, губы его сжались в прямую черту, как некогда у отца. Только прачка и кузнец могли глядеть им в глаза. Матильда коснулась лба Мириам, и шепотом, словно младшую сестру, попросила королеву крепиться и помнить, что она нужна королевству. Эма ответила ей на незнакомом наречии.
В конюшне лошади бились в стойлах от страха. Эпиналь ржал уже два часа, и вокруг зрачка у него горела зеленая кайма. Габриэль кое-как умудрился взнуздать трех белых лошадей, как того требовала традиция. Но, увидев в конюшне принцессу, он уронил поводья, которые кончал прилаживать. Габриэль сообразил: если король – еще и отец, то лошадей нужно только две. С тяжелым сердцем он отвел третью в стойло.
Они выехали в гробовом молчании. Плотный туман спрятал стволы деревьев и нижнюю часть дворца. Арка напоминала затерянный плот, а редкие люди – спасательные буйки. У Креста Четырех Дорог их ждали мужчина и женщина, с дочерью, родившейся первого мая ровно в полдень. Тибо знаком отправил их домой. Они не понимали. Он поблагодарил их, пообещав, что не забудет, и продолжил путь.
Дальше Креста ничего не было: все поглотил туман. Будто мир еще не начался или уже исчез. Эма с Тибо были теперь не на острове и не в этом столетии: они – заложники событий, превосходящих их короткие жизни. Вечность сияла над их головами как маяк, но не освещала их. Они не слышали ритмичного стука подков. Для них вселенная сжалась до одной Мириам, вертевшейся в своем одеяльце и таращившей любопытные глаза.
Долгие часы дороги до Гиблого леса пролетели для них слишком быстро. Тусклый свет вдалеке был хижиной Проводника. Они ступили на тропу, кишащую огромными червями и тараканами. Хижина возникла из тумана: заостренная крыша, единственное окно, деревянная дверь на ржавых петлях.
Тело плохо слушалось Тибо: он не сразу смог спешиться. Спрыгнув наконец на землю, он как в оцепенении подошел к двери и едва слышно стукнул три раза. Петли скрипнули. Проводник в балахоне из грубой шерсти с глубоким капюшоном без церемоний протянул две тощие руки с грязными ногтями. Эма стояла поодаль. Она качала уснувшую Мириам. И только когда Тибо поднял на нее умоляющий взгляд, медленно подошла.
Ног она не чувствовала. С каждым шагом, приближавшим ее к протянутым рукам, она покидала свое тело. Вернется ли она в него, в это тело рабыни, королевы, женщины? Может, и нет. Она дважды поправила одеяльце, прежде чем передать Мириам отцу. Потом обхватила себя, чтобы задержать ее тепло еще хоть на чуть-чуть: вот все, что ей оставалось.
Тибо взял дочь на руки, дрожа как лист на ветру. Он попытался мысленно слиться со всеми правителями, прошедшими здесь до него: иначе вверить ее в черные когти он бы не смог. В последний миг Мириам вдруг проснулась. Она повернула к родителям спокойное личико, ясный взгляд истинной принцессы. Потом дверь захлопнулась.
Крик тут же смолк. Ветер стих. Туман развеялся. Крючковатые ветви Гиблого леса озарила вспышка. Тибо повернулся к Эме, чужой как никогда; Эма повернулась к Тибо, словно он был никем. Он помог ей взобраться на Горация, но сам решил идти пешком.
Начался дождь.
Гром ворчал вдали, молнии разрывали небо, и ливень обрушился на сухую землю. Запрокинув голову, Эма подставляла шею струящейся воде. Тибо скинул плащ, расстегнул камзол, распахнул рубашку. Разоренные бурей окрестности походили на них. Да, они вернутся к жизни по травинке. Эме и Тибо предстоит совершить такое же чудо. Только как?
Им казалось, что они одни во всем мире, но вспышка молнии высветила вдали чей-то силуэт: кто-то шел по дороге им навстречу. Это был промокший до костей Лисандр: бледный, как луна в ночном мраке, с прилипшими к щекам жесткими волосами. Мальчик со взглядом взрослого, по ошибке попавшего в тело ребенка. Тибо указал ему на Зефира.
– Правь, – сказал он, и у Лисандра мелькнула мрачная мысль: как будто король доверил ему все королевство.
2
Зов Гиблого леса застал Эсме посреди дороги, где-то между Френелем и дворцом. Зодиак отказался ехать дальше, так что часть ночи они провели под дубом, дрожа от холода, пока буря вырывала мелкие деревца. Как только крик смолк, они продолжили путь под ливнем и грозой. И только теперь добрались до конюшни.
– Король ждет тебя в Тронной зале, – встретил ее Габриэль, даже не поздоровавшись.
– Ты, что, уже на ногах?
– Никто не спал, сама знаешь.
– Король тоже, как я понимаю?
– Король…
Вид у Габриэля был до того потерянный, что она не стала его больше расспрашивать.
Обычно Тибо не вызывал Эсме до рассвета и никогда не принимал ее в Тронной зале. Очевидно, день был особый. Она, с ног до головы в грязи, миновала красный ковер широким шагом, оставляя за собой лужи. Но, увидев короля, замерла на месте.
Тибо был белым как лунь.
– Сир…
Тибо не дал ей времени опомниться. На коленях у него лежало письмо; он протянул его слабой рукой, как будто не хотел касаться строк.
– Я хочу, чтобы ты передала это послание устно. Заучи его.
Обычно, когда Тибо передавал ей устное послание, он не тратил времени на то, чтобы его записать. Но на этот раз он был не в силах произнести вслух фразу, на которую у него ушла вся ночь. Казалось, он весь раздроблен: груда обломков, которые держит вместе лишь одежда.
Эсме, недоумевая, развернула листок. Читала она плохо. Очень плохо. Буквы плясали у нее перед глазами, играли в чехарду. За всю свою школьную жизнь ей ни разу не удалось верно ответить ни на один, даже самый легкий вопрос. Теперь же книгой ей служили дороги, овраги, холмы, и никто больше не требовал от нее чтения. При некоторых стараниях и должном терпении она бы осилила в конце концов пару строк, если бы не вчерашний крик Леса и не седина короля – они выбили ее из колеи. Вместо слов ей виделись одни многоножки.
– Я пишу неаккуратно, мне часто на это пеняли, – извинился Тибо.
– Нет-нет, это все я,
