Бегу в том направлении, куда покатился мяч. Где же он? Пыльную тьму кое-где прорезают золотистые солнечные нити. Одна из них дрожит прямо перед глазами. Вот, кажется, мяч. Наклоняюсь, чтобы схватить его и пуститься наутек, но правая рука вдруг уходит в пустоту, ее выворачивает непомерная тяжесть. В моей руке... ЗЕЛЕНАЯ ХОЗЯЙСТВЕННАЯ СУМКА, КОТОРУЮ НАБИЛА ТОЛЬКО ЧТО НА РЫНКЕ...
ЗЕЛЕНАЯ ХОЗЯЙСТВЕННАЯ СУМКА, КОТОРУЮ НАБИЛА ТОЛЬКО ЧТО НА РЫНКЕ молодой картошкой, огурцами, редиской, цепляется одновременно и за ноги, и за ступени. Проклятый лифт - опять испортился, будет теперь грохотать дверьми каждую минуту.
Вот и седьмой этаж.
В такт ударам двери лифта, застрявшего на четвертом, большой задыхающейся рыбой бьется сердце! Вот! А мне едва сорок исполнилось. Полный набор: тахикардия, варикозное расширение вен - куда ж тебе, дурочка, сумки таскать? - и нервы, нервы... Чего только не валяется в сумочке. Седуксен, нигексин, наконец, элениум. Снадобья, как иногда сама над собой подшучиваю, от "сказа". От тех безобразных вспышек гнева, которые возникают из тысячи крошечных причин и которые по большому счету портят нашу жизнь. Все дело, наверное, в несоответствии, в несовпадении образов жизни, - моего и Костиного. Хотя сонливость его я могла бы если не принять, то понять - а не могу, срываюсь. Могла бы также помнить, что его привычка раздраженно возражать по любому поводу - не суть его души, а форма самозащиты, проявление комплекса неполноценности, приобретенного то ли в детстве, то ли сразу после школы - а забываю. Могла бы, наконец, хоть изредка побаловать Костю "пряником" - похвалить его труды, которые, как он говорит (да оно так и есть), свершает всецело ради семьи - а не балую. Не могу! Или, точнее, не хочу. А _почему_ все это не делаю и не хочу делать и сама не знаю. Наверное, все-таки несовпадение. Но только не образов жизни, это внешнее. Не совпадают движения души, то есть наши сущности, образ мышления. Как две половинки открытки, которые достались нам на новогоднем вечере в Доме ученых. Мне и там не повезло: или не нашла "свою половинку" - там было много народа, или она (понимай - он) не пришла на праздник.
Костя считает, что меня еще угнетает собственная обязательность. Это в самом деле тяжко - обо всем помнить, со всем справляться. Но как же иначе? Если я не куплю хлеба или, например, не уплачу за телефонные переговоры, не устрою Машеньку в бассейн, не отремонтирую, не позвоню, не достану, не выясню, не... то _ничего этого не будет сделано вообще_. Не будет таких деяний в природе! А значит, жизнь без них будет уже другая. Не наша. Одна моя знакомая с кафедры психологии, Таня Глухова, захмелев на какой-нибудь вечеринке, начинает призывать гостей ломать привычные стереотипы. При этом она хватает первого попавшего мужика и тянет его Для начала на кухню целоваться. Четыре года назад я попробовала на симпозиуме в Свердловске проверить "теорию" Тани. Оказалось, что мои стереотипы во время короткого гостиничного флирта никаких изменений не претерпели. Даже стыда не появилось, который, говорят, украшает жизнь женщины. Для стыда нужна точка отсчета, а где ее взять? Костя - более чем чужой, а дочурка Машенька с пятого класса "ушла в большой спорт" и к матери, то бишь ко мне, не вернулась.
Я ставлю на плиту картошку, нарезаю дольками огурцы.
Затем распахиваю кухонное окно, закуриваю. Из "сумочки на свет божий появляется блокнот, в который вот уже лет семь вкладываю листочек с записями дневных дел, для памяти. За-неделю листочек покрывается двадцатью-тридцатью пометками, зато как приятно что-нибудь вычеркивать из него. Вычеркиваю: "звонок в Москву", "выкупить Всемирную детскую", "перевод статьи", "вернуть Пруста", "зачет, заочники".
Взгляд спотыкается на записи красной пастой. Ею обозначаю самое важное или то, что переносится из одного "списка" в другой:
"Съездить на кладбище".
Мама, мама... Как все нелепо и быстро произошло. А разве это бывает "лепо"? Я знаю, что отец все эти годы мучится и... пьет, пьет. Раньше хоть скрывал, а теперь...
Неожиданно из глубины памяти всплывает берег моря. Пицунда. Ясность воды и ясность души, одна прозрачнее другой. И смех родителей, которые поминают в баре креветку. И сочные пушистые персики. И лупоглазый Генка. И разноцветный мяч, который я гоняю перед корпусом и который гудит от восторга и от близости моря. Вот он катится в глубь самшитовой рощи, я бегу за ним в царство теней, наклоняюсь... Сухая ветка вдруг впивается в руку, будто ЗУБЫ СТРАШИЛИЩА...
ЗУБЫ СТРАШИЛИЩА смыкаются вокруг руки - я вскрикиваю и стремглав, натыкаясь на деревья, бросаюсь к корпусу.
Я кричу так громко, так отчаянно, что еще больше пугаюсь. И только когда утыкаюсь с разбега в мамины колени, ужас, переполняющий меня, прорывается слезами. Вот моя мама, вот я! То было страшное видение. Дурной сон. Обморок. Ведь я на пляже так и не надела панамку. Вот солнце и напекло голову...
- Что с тобой, доченька? - спрашивает мама. Она приседает, ласково прижимает к себе. - Ты ушиблась, испугалась, тебя обидели?
- Там, там... - Рыдания все еще сжимают мне горло. Я бессмысленно тычу рукой в сторону самшитовой рощи. - Там страшно! Там страшно, мама!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
