Читаем без скачивания Книжный червь - Тибор Фишер

Ну да ладно. Он принялся за кофе и рисовый пудинг, присыпанный корицей: желтое на белом, словно синяки на коже. Хочется порой наплевать на тормоза и дать себе волю. Обычно он избегал извлекать на свет последнюю карту из отцовской колоды: грустнее всего было то, что они с отцом даже не испытывали к друг другу ненависти. Будь это хотя бы ненависть… Даже ее не было. Он честно играл роль сына — ну почему бы и отцу тоже хоть немного не притвориться? Уже потом, много лет спустя он что-то понял в отце. Ехал в поезде — и вдруг увидел старого школьного приятеля. Последний раз они виделись лет пять назад. И он не стал подходить к нему и затевать разговор: что бы он сказал? Забавно, правда: в мире, где со спутника можно разглядеть, какой пастой ты чистишь зубы, в мире, где достаточно нажать кнопку — и миллионы слов тут же будут доставлены за тысячи километров, в мире, где у тебя есть выбор погрязнуть в любом из сотен телесериалов, снятых в Европе ли, Америке, Азии — в мире, где нельзя ни скрыться, ни обрести тишину и покой, он не знает, что с отцом, а знал бы — ему все равно нечего папашке сказать.

— Вы много читаете, — заметил ненавистный засранец, сидящий напротив, указывая на два лежащих на столике открытых романа. Он лишь кивнул, — не отпираться же, к тому же, не хотелось давать зацепку для разговора.

— Книгам далеко до настоящей жизни!

— Что верно, то верно. Книги намного лучше! — пожал он плечами, перебирая при этом тридцать две библиотечных карточки, чтобы извлечь затесавшуюся среди них кредитку.

Еще одна экстраваганца двадцать первого века. Там, за океаном, в стране, где вечно идет дождь, небольшие денежные суммы, — в документах на них указано его имя, — стекаются, как паломники, в некий кембриджский банк; тогда как на адрес в Лондоне тянутся долги (минимальные, заметим!), сделанные им в Америке, чтобы получить в столице Англии подпись Эльзы, именно Эльзе он обязан возможностью пользоваться этим кусочком пластика.

Ему было хорошо. Как бывает от рисового пудинга и чашки кофе. Кто еще в этом ресторанчике мог бы на это претендовать? Кто еще в этой забегаловке знает, как это бывает? Да и во всем Нью-Йорке — тоже? Собственно говоря — в целом свете этого, кроме него, никто не знает.

По дороге в Публичную библиотеку он заглянул на почту поинтересоваться, что там пришло по его душу. Чек. Один-единственный — зато на целых три месяца позже, чем ему полагалось бы придти. Книга на рецензию, надо будет написать триста слов, чтобы с прямотой римлянина сказать, на какие книги она похожа, и еще триста, чтобы, покривив душой, сказать: перед нами весьма оригинальное и интересное произведение. Приглашение на конференцию.

Несколько писем от Эльзы — день рожденная пачка корреспонденции. В последнее время он испытывал сильное искушение не распечатывая отправить это добро в мусорную корзину; не первый год в письмах Эльзы на все лады повторялось одно и то же: она работала на той же работе, жила в той же квартире и из одного послания в другое теми же самыми словами она поверяла ему свою озабоченность его судьбой и свои к нему теплые чувства… Он было думал, что когда-нибудь ей надоест размазывать эти сопли по бумаге не меньше, чем ему — их читать, однако же — нет; раз встав на этот путь, Эльза так и ехала по накатанным рельсам.

Что ж, в упорстве Эльзе не откажешь. Это, пожалуй, было ее единственной добродетелью. «Червякин, не жди, что я сделаю первый шаг…» — фраза сия всплывала едва ли в каждом третьем эльзином письме, и он сильно подозревал, что она пишет это без всякой иронии, — делая при этом не то что первый шаг, а переходя в наступление по всему фронту и пуская в ход все оружие, какое только есть в распоряжении женщины: от гладких камушков, бросаемых в его огород, до ракет типа «Стингер».

Лавина розовых конвертов, открытки в таких количествах, что для их хранения нужен был бы отдельный шкаф, и прочая тяжелая артиллерия любви доставали его повсюду, в какой бы части света он ни находился: марципановые бегемотики, грошовые львы, еженедельнички в меховых обложечках, брелочки для ключей с библейскими заповедями (последнее было особенно актуально с тех пор, как у него не стало жилья), банки консервированной фасоли, надувные шарики в форме девичьих губок, миниатюрные рождественские елочки бесконечные посланцы нежности и умиления. В периоды повышенной активности Эльза писала каждый день; он чувствовал себя диким зверем, на которого идет охота по всем правилам, и егерями в ней выступали бесконечные зооморфные обличия страдающего Эльзиного сердца, все эти улыбчивые плюшевые медвежата, ухмыляющиеся дельфинчики, приходившие по почте, с запиской: «Одному-единственному, — мысль о тебе делает меня счастливой». А еще были кролики, грустно повесившие уши, печальные кроты и несчастные котята с обязательной бляшкой на ошейнике: скучаю по тебе. Эльза была готова бесконечно выполнять роль поставщика предметов и животных, ассоциирующихся с нежными чувствами, — это выпускница-то одного из лучших университетов, тридцати двух лет отроду, с хорошим вкусом, — и учитывая, что добрая половина ее посылок не доходила до адресата!

То, что в качестве объекта привязанности она выбрало именно его, было настолько немотивированно… Если бы у него были хоть какие-нибудь достоинства, но все, чем он мог похвастаться, — это отсутствием вредных привычек. Он не стал бы ее поколачивать, не волочился бы за другими женщинами, не пил бы, не спускал бы деньги на скачках, не заставлял бы ее смотреть футбол по телевизору, не мочился бы на пол посреди квартиры. Не мужчина, а безногая черепаха из анекдота: хозяин может быть уверен, что всегда найдет ее именно там, где перед этим оставил. Эльза вновь и вновь настойчиво соблазняла его перспективой поселиться у нее, благо квартира достаточно просторная. Он вполне сможет заниматься своими изысканиями дома. Что ж, он бы не занял много места, а в содержании он на редкость неприхотлив. Чем плохо?

Единственный мотив, в силу которого он уклонялся от предложения Эльзы, — ему просто не хотелось так жить; и еще он знал одно — стоит ему уступить, как этой уступкой он лишит ее возможности найти более приемлемый вариант счастья вдвоем. Было ли это благородством или просто осознанием того, что с ним ее жизнь превратится в пустоту?

С периодичностью раз в несколько месяцев Эльза каким-нибудь беглым упоминанием нарушала обет молчания — и на свет всплывал ее очередной бесплодный роман, к этому времени уже изрядно подвыветрившийся. Всякий раз, когда Эльза уезжала на каникулы, потом, где-то на самом краю поля зрения начинал маячить силуэт очередного мужчины. В разговоре как бы случайно мелькало имя некого лесовода, с которым они познакомилась на пляже, какого-то торговца, встреченного во время круиза. Такое впечатление, что ее романы длились не дольше, чем было оплачено спальное место в очередном отеле.

Что ж, эти уроды наказывали сами себя. Пусть в иных вещах Эльза перебарщивала, но она была умницей, работящей, тактичной, готовила пальчики оближешь… И при этом из ночи в ночь засыпала одна в двуспальной кровати, хотя единственное, чего ей хотелось: излить на мужчину потоки нежности…

Он сроду не мог понять тех, кто думает, будто в непохожести на других есть особый смак. Тот, кому и вправду довелось оказаться отщепенцем, чувствует себя так же комфортно, как бродяга на улице в зимние холода.

Он нырнул в Публичную библиотеку, нашел тихий уголок и выгрузил книги на стол. Справа: «Три недели в Сплинтаун», слева: «Если бы Богом был я». Другие читатели порой косились в его сторону, но воздерживались от комментариев.

Пришло время погрузиться в рутину академической жизни. Еще одна накатанная колея.

Почему он не пристроился на работу в какой-нибудь университет? Возможно, все сводилось к одному: к этому не лежала душа. Но ему нравилось порой выйти из тени и вонзить отравленный кинжал в спину какому-нибудь профессору. Ему доставляла удовольствие сама мысль, что это не совсем честно с его стороны.

Для затравки он упоминал о чем-нибудь вполне очевидном — они клевали, и распушив перья, тут же принимались пускать пыль в глаза. Тогда он мимоходом упоминал о каком-нибудь достаточно редком труде — ответом ему была удивленно приподнятая бровь. И тут уже можно было их добить, назвать какую-нибудь настоящую редкость, из тех, что существуют в одном-двух экземплярах. Это их по настоящему задевало. А главное — было легче легкого. Специалистов по девятнадцатому веку он приводил в замешательство ссылкой на какую-нибудь книгу, написанную веком раньше. Знатоков литературы восемнадцатого века он заманивал в семнадцатый век. Специалисты же по семнадцатому теряли почву под ногами, когда разговор заходил о шестнадцатом. Что может быть проще: отойти лет на лесять-пятнадцать назад от эпохи, которую они полагают своим ленным владением, — и вот они уже вышиблены из седла. Некоторые с облегчением улыбались и говорили, что это не их зона. Хотелось бы знать, как эти, с позволения сказать, специалисты надеются понять писателя, если не знают, что писали до него, какие книги читал он сам? А что читали те, кого читал он? Тех же, кто пытался укрыться в своей эпохе, он заманивал вглубь веков, где их ждала ковровая бомбардировка фактами — пусть не упиваются своей защищенностью. Вот почему он писал рецензии.