Читаем без скачивания Покуда я не изживу себя - Марина Морт

Глава вторая. Страдаю, значит существую

Каким-то образом я знала, где нахожусь, когда меня нет – там, под двумя метрами сырой, холодной земли, в темном трухлом гробу, сливаясь с разложением в могильной оргии. Спокойная и умиротворенная, я спала там так сладко, что любое бытие казалось величайшей нелепостью. Нет в человеческом языке нужных слов, дабы обозначить ими то состояние блаженства, ту нирвану, которое люди называют небытием и принимают за большое зло. Я погрузилась в это состояние через несколько дней после своих похорон и думала, что оно продлится вечно. Это могло бы окупить с лихвой все пережитые мной страдания, но наступил момент, когда оно прервалось. Первое Пробуждение было одним из важнейших этапов, которые я прошла по ту сторону жизни, мне хочется остановиться на этом и рассказать немного подробнее.

Сперва появился звук. Он раздался так внезапно среди всепоглощающей тишины, что я невольно содрогнулась и никак не могла понять, что это, только несколько минут спустя осознав, что звук тот был колоколом, пробившим полночь. Сон был прерван, к моему величайшему ужасу, мне стало невыносимо, страшно, пусто, холодно, эти ощущения захлестнули меня подобно темным водам реки, в которой я утонула. Я не знала, что мне делать, куда мне деваться от себя, от странного подобия внезапного бытия, нежеланной жизни, которую я так старательно пыталась изгнать, подобно демону, из своего тела и которая вновь меня настигла.

Я начала паниковать и устремилась куда-то, туманным клочком сознания восстав из своей уютной, родной могилы. Надо мной распростерлась ледяная кладбищенская ночь, звезды тлели мириадами угольков, серп луны был тонок, подобно волосу. Мне хотелось плакать, кричать, сделать себе больно – все, все что угодно…но слез не было, равно как и физической боли, только боль душевная, невыносимая и, чего я начинала всерьез опасаться – вечная. И я кричала посреди кладбища, вливая в этот крик все свое отчаянье, всю себя, весь ад, который был мной в тот момент; я кричала, взывая к слепым небесам и, чего следовало ожидать, оставалась не услышанной, отвергнутой, неприкаянной.

Позже, немного смирившись со своим отчаяньем, я окинула взглядом вереницы надгробий и подумала о других мертвецах – в конце – концов, должен ведь кто-то еще скитаться! Не касаясь земли, я двинулась вдоль аллеи, прислушиваясь к каждому еле слышному шороху, каждому шепотку, но все до единого они спали там, под землей, самозабвенно отдаваясь Вечному Покою. Я точно знала это, буквально ощущая испарения блаженства над их последними убежищами. Больше всего на свете мне хотелось присоединится к ним. Горькая ирония – того же мне хотелось и при жизни.

Ветви деревьев лениво скрипели, шуршали сонные вороньи крылья. По дороге около кладбища прошел запоздалый путник. Я обследовала все кладбище несколько раз. К тому времени моя боль утихла, став почти привычной меланхолией.

Бесплотность не доставляла неудобств, наоборот, казалась сто лет привычной. Еще в тот день, когда мой труп извлекли с реки, я поняла, что пребывание в живом теле не несет ничего хорошего – разве что возможность глушить душевную боль физической… Это было единым его достоинством. Точно с таким же равнодушием я отнеслась к собственной плоти, как относилась к плоти чужой – без намека на влечение.

В ту ночь я не покинула пределов некрополя. Уставши от бессмысленных скитаний, я вернулась к сырому холмику собственной могилы и прильнула к нему, желая погрузится глубже, вернутся в небытие. «Господи!» – неистово молила я, «услышь меня, взывающую из бездны отчаяния. Пусть будет Вечный Сон. Позволь мне уснуть, сладко и навсегда…»

Когда на горизонте загорелось утро, я почувствовала некий зов, холодное дуновение Иного Мира. Покой лег на меня желанным грузом; будто бы во врата, я вошла сквозь слой земли в свою могилу и опять погрузилась в великое прекрасное забвение.

Не знаю, сколько времени прошло с тех пор, сколько равнодушных ночей сменили друг друга, прежде чем я опять была вырвана из небытия. С небес взирала идеально круглая луна, осень достигала апогея. Я оставила кладбище и устремилась к дому, где обитала когда-то – когда дышала и обладала плотью. Горечь наполняла меня до края – больше в душе ничего не смогло бы вместиться, она была переполнена, и одновременно с этим – пуста. Я плыла в воздухе в нескольких сантиметрах над землей, сохраняя привычный образ мертвой девушки со слегка вьющимися волосами и худощавой фигурой, хотя отчаянно ненавидела раньше свое тело. Я еще не знала, способны ли меня видеть живые.

Очень скоро я добралась туда, куда стремилась: дом спал посреди пылающего желтым и кровоточащего багровым, умирающего, мирного сада, где я часто сидела под какой-нибудь яблоней, читая книгу или просто погружаясь в собственные разрушительные мысли.

Эти кирпичные замшелые стены воззвали ко мне в ночи голосами из прошлого; я услышала, направилась к ним, пройдя сквозь запертую кованую калитку, легким касанием сбив ледяную полуночную росу с хризантем, вольно растущих у тропы, и предстала на крыльце дома, который помнил меня, будучи не в силах постучать в дверь своей бесплотной рукой.

Я просочилась вовнутрь вместе с леденящим сквозняком – воющим, будоражащим, печальным. В холе погасла керосиновая лампа, погасли свечи, ночи напролет озаряющие мой маленький портрет, который мать обвила черной лентой и поставила на круглом дубовом столе.

Скорбела ли она от чистого сердца? Нет, скорее траур в моей семье был данью приличиям, которые меня никогда не заботили.

Очень осторожно я поднялась поскрипывающей лестницей на второй этаж и вошла сквозь стену в свою комнату – вернее, комнату той меланхолической девушки, которой была когда-то. Все мои вещи лежали нетронутыми, покрываясь слоем пыли, я прикоснулась к оставленной на столе раскрытой книге, и хоровод пылинок взмыл в воздух, заискрился, затанцевал в лунном свете.

Теперь мне захотелось прояснить для себя еще одну тайну. В углу стояло большое зеркало, загнанное в раму, щедро украшенную резьбой. Я приблизилась к нему и посмела взглянуть в темную гладь. Меня не было. Я оказалась плодом собственного воображения, эфемерной потусторонней сущностью.

«Значит, меня никто не увидит…»

Я отступила назад. На меня опять нахлынула волной загробная пустота, не имеющая нужного слова для обозначения в языке живых, но наиболее напоминающая стократ усиленную депрессию.

Я тщетно попыталась уткнуться лицом в прозрачные ладони, расплакаться призрачными слезами, смежить стеклянные веки над остекленевшими глазами.

Сквозь меня прошел лунный луч. Он звенел мириадами ледяных колокольчиков, поющих о скитаниях в ночи. Я, все еще не в силах прервать горькие стенания, случайно скользнула взглядом по злополучному зеркалу, и застыла от изумления. У меня появилось отражение – или, по крайней мере, его подобие. Сияние луны, мистической жемчужины незыблемой ночи, еле заметно обозначило мой силуэт, который волновался, подобно воде, от наименьшего движения.

Я закружилась, пародируя давно забытые вальсы – мое отражение повторило все вслед. Покинула пределы лунного света – оно исчезло, вернулась – оно появилось вновь.

«Я есть» – пульсировала единственная мысль в моем сознании. – «Конечно же я есть. Страдаю – значит, существую»

Глава третья. Упоение ужасом

Так продолжалось довольно долго: я спала вечным сном, и это было блаженством; пробуждалась по воле неведомых сил – и ощущала пустоту. Никаких чувств кроме либо покоя, либо разносортной печали.

В то же время я знала, что могу воспринимать чувства людей, находящихся поблизости. Они поглощали, обрушиваясь на меня волной, неимоверно сильной и мощной. Было в этом что-то извращенное, но и прекрасное одновременно. Больше всего мне нравилось, когда люди испытывали страх. Он приятно будоражил, разливаясь по моему эфемерному телу, он был восхитителен, он был сладок. Чужие чувства наполняли меня смыслом, которого у меня самой никогда не было.

Я скиталась по городу ночи напролет. Сотни раз я возвращалась в свой дом и сидела в окружении знакомых вещей, пока могила не забирала меня обратно. Вещи эти были пыльными, состарившимися на много десятилетий, хотя прошло не больше года. Время я отмеряла по людям. Моей сестре исполнилось пять. Она просыпалась посреди ночи и плакала, когда я находилась рядом, хотя не видела меня. Куда бы я не шла, скорбь и ужас, ужас перед смертью следовали за мной темным шлейфом. Живые ощущали меня, как и я их.

Вместе с порывами ледяного ветра я летала над фонарями и крышами. В зловещую полночь дергала за веревку церковный колокол, раз за разом в мельчайших подробностях повторяла свой прыжок с моста в темные речные воды. Однажды я проникла сквозь кирпичную кладку в костел Святого Антония и сумела сымпровизировать на органе какую-то мелодию, отчего священник побледнел и горячо перекрестился.