— Всего несколько слезинок, Иоахим, — сказала она с улыбкой, но в голосе ее звучало горе. — В слезах моих виновата вороная, возившая почту. Представь себе, верное животное узнало меня, когда я проходила мимо.
— Да, наш добрый Петр ушел, тетя, — сказала маленькая Эльза. — Он больше не придет, и кареты тоже нет, а папа должен идти пешком в Совиный дом.
— Он не должен идти — я приехала в экипаже, — утешила ее тетя Клодина. — Я не буду раздеваться, Иоахим.
— Я и не могу просить тебя об этом в чужом доме. Мне даже нечего предложить тебе, чтобы освежиться. Кухарка в последний раз сварила нам к обеду суп и ушла на новое место. Ты получишь здесь одни неприятности, которых могла избежать, и не скоро отделаешься от тяжелых впечатлений, когда вернешься ко двору.
Она решительно качнула красивой головкой:
— Я не вернусь ко двору, а останусь с тобой.
Герольд вздрогнул.
— Как со мной? Ты хочешь разделить со мной мой нищенский хлеб? Никогда, Клодина, никогда! — Он отстранил ее рукой. — Наша прекрасная лебедь, радость стольких людей, станет томиться в Совином гнезде? Не считаешь ли ты меня безжалостным человеком, если решила, что я соглашусь на это? Я охотно, с облегченным сердцем иду в твой дом, который ты мне великодушно предложила в качестве убежища; он примет меня гостеприимно и радушно, потому что у меня есть дело, которое придает вкус сухому хлебу и золотит старые стены. Но ты, ты…
— Я предвидела твои возражения и потому действовала одна, — твердо сказала Клодина и посмотрела ему в лицо своими красивыми глазами, опушенными длинными ресницами. — Я хорошо знаю, что не нужна тебе, нетребовательному отшельнику. Но что будет с маленькой Эльзой?
Иоахим испуганно взглянул на девочку, надевавшую войлочный плащ, который носят тюрингские крестьянки.
— Ведь там живет фрейлейн Линденмейер, — произнес он нерешительно.
— Горничная нашей бабушки всегда была хорошим, преданным и верным человеком, но теперь она слаба и стара, и мы никак не можем поручить ей смотреть за ребенком. Какое воспитание может дать девочке добрая мечтательная старушка? Ты подумал об этом? — продолжала она с грустной улыбкой. — Нет, дай мне исправить свою вину! Я не должна была ехать к ее высочеству, следовало сразу отклонить должность фрейлины и остаться с тобой, чтобы удержать, что еще возможно… И тогда уже плохи были дела в Герольдгофе.
— А брат твой по глупости привез из Испании избалованную жену, которая только страдала от германского климата, пока ангел освобождения не унес ее от земных бедствий, не так ли, Клодина? — с мучительной горечью добавил он. — К тому же брат был плохим хозяином, бесполезным человеком. Он изучал травы и цветы под микроскопом, воспевал их красоту и забывал, что прежде всего они должны служить хорошим кормом. Конечно, все это правда! В худшие руки, чем мои, не могло попасть уже и так расстроенное имение, но чем я виноват, что во мне не оказалось ни капли крестьянской крови, всегда уживавшейся с благородной кровью моих предков? Земледелием и скотоводством создавалось богатство Герольдов, теперь утраченное, и я должен стыдиться перед последним работником, который в поте лица обрабатывает свой клочок земли. Я ничего не беру с собой, кроме пера и горсти мелочи, чтобы прокормить себя и дочь до тех пор, пока будут изданы мои рукописи. Поэтому я работаю с лихорадочной поспешностью.
Он остановился, с горькой улыбкой подошел к молодой девушке и положил ей руки на плечи.
— Видишь ли, дитя, дорогая моя сестрица, мы теперь с тобой перелетные птицы! Уже детьми мы инстинктивно избрали себе разные пути: я — мечтатель, задумчивый звездочет, ты — соловей со звонким серебристым голосом, предмет всеобщего поклонения, вызывала восхищение и поступками, и наружностью… А теперь ты приходишь ко мне, рассеянному человеку, живущему своими книгами, и хочешь забиться в Совиный дом… — Он энергично покачал головой: — Не подходи даже к старому дому, Клодина, поезжай обратно к себе. У меня онемели ноги от сидения в этом углу, куда я спрятался от людского шума, переход в Совиный дом будет мне полезен, а мою дочку понесет верный старый Фридрих, если ножки ее устанут. Теперь до свидания, Клодина!
Герольд протянул руки, чтобы на прощание обнять сестру, но она отклонилась.
— Кто сказал тебе, что я могу вернуться? — серьезно спросила она. — Я попросила отпуск, и мне его дали. Моя дорогая старая герцогиня поняла меня и не задавая никаких вопросов, она знает, в чем дело. Так будь и ты скромен, Иоахим, — густая краска залила ее лицо, — и пойми, что, кроме желания быть с тобой, есть и другая, скрытая причина моего возвращения… Хочешь принять меня с замкнутыми устами, но с сердцем, полным любви?
Он молча притянул ее к себе и поцеловал в лоб. Клодина глубоко вздохнула.
— Конечно, у нас будут скудные средства, но это еще не нищета, — добавила она с кроткой улыбкой. — Ее высочество настояла на том, чтобы я продолжала получать свое содержание, а бабушкин капитал также даст некоторую сумму. Голодать нам не придется, и тебе не следует так лихорадочно работать, я этого не допущу. Ты должен окончить свое прекрасное произведение с наслаждением и в полном спокойствии… Ну, а теперь давай собираться!
Она обвела глазами пустую комнату и остановила взгляд на сундуке.
— Да, это все, что я имею право взять с собой, — сказал Иоахим, следя за ее взглядом. — Немного более того, что нужно было последнему отпрыску рода Герольдов при появлении на свет, — только самая необходимая одежда. Но нет, что за черная неблагодарность! — Он ударил себя ладонью по лбу и глаза его засияли.
— Послушай, Клодина, как это удивительно! Подумай, не знаешь ли ты такого друга нашего дома, который мог, недолго думая, уплатить две тысячи талеров? Как я ни ломаю себе голову, не могу вспомнить никого решительно. Вчера ставят в комнате рядом несколько ящиков и говорят, что они принадлежат мне по всем правам, потому что поверенный возвратил их с аукциона мне, бедному Иову. Я, кажется, расхохотался прямо в лицо носильщикам. Они ушли, и более никто уже не отнимал у меня мою маленькую библиотеку, а ведь я чуть было не заплакал, когда грубые руки кидали в бельевые корзины том за томом дорогих товарищей моего одиночества — мои книги. Тот, кто возвратил их мне, должен был знать, что дает мне твердую опору для странствования по пустыне… да будет благословен этот благородный незнакомец с золотым сердцем! Не правда ли, и ты не знаешь, Клодина? Ну не думай больше об этом, мы оба не решим загадки.
Он вложил рукопись в папку, а Клодина начала укладывать в корзину игрушки с усердной помощью маленькой Эльзы. Через десять минут Герольд фон Альтенштейн покинул свое последнее убежище и вышел вместе с сестрой и дочерью. Нельзя было найти более красивую пару, чем эти брат и сестра, спешившие вон из своего родового гнезда, в которое влетали теперь чужие златоперые птицы.
