на нее.
Даааа… Даже ранение единственного ребенка и грозящая ему гипотетическая опасность не могут ее выбить из колеи.
Идеальная прическа а-ля Гейс Келли, волосок к волоску, строгий брючный костюм, минимум макияжа и украшений. Ольга Савинова всегда считала обилие декора дурновкусием.
— Привет, мам.
Голос хрипит и вообще плохо слушается. И сушняк.
— Дай попить.
Она наливает из графина воду, помогает мне сесть, поддерживает аккуратно, затем подает стакан:
— Немного.
Пью, кайфуя от вкуса воды, нереального, сладкого. Сколько же я провалялся, если во рту такая сушь?
— Сколько я?..
— Со вчерашнего дня, — спокойно отвечает маман, а затем прикладывает прохладную ладонь ко лбу. И я едва сдерживаю себя, чтоб не потянуться за ее лаской, как котенок, что трется ушами о гладящую руку. Ладонь, помедлив немного, отстраняется.
Маман невозмутима.
— Как ты себя чувствуешь? Сейчас врач придет.
— Нормально.
— Плечо болит?
— Да.
— Ну и правильно. Должно болеть. Действие препаратов завершается, капельницу надо сменить.
— Не надо обезболивать больше.
— Да. — Она смотрит на меня серьезно, словно прикидывает, выдержу ли. Словно сомневается.
А меня опять бьет от этого. Внутренне, конечно. Внешне я давно уже ничего не показываю.
Просто вспоминается некстати, как она вот так же смотрела на меня перед соревнованиями. Словно сомневалась, выдержу ли, пройду ли дальше, смогу ли победить…
Как меня это бесило! Как выводило!
И я выдерживал, проходил, побеждал. Только для того, чтоб из ее глаз сомнения убрались! Мне ей, наверно, стоит сказать «спасибо» за это?
Но почему тогда внезапно те осторожные лапочкины прикосновения и ее неприкрытое восхищение в голосе кажутся гораздо важнее, гораздо ценнее?
Вырос, что ли, наконец?
Маман явно настроена еще что-то сказать, но дверь открывается, впуская врача и следующую за ним рыжим хвостиком Лапочку.
Я тут же впиваюсь в нее взглядом.
Бледная. Одни глаза на тонком лице. И волосы — рыжим всполохом. Губы искусаны.
Ты переживала, Лапочка? Или… Или тебе все же перепало? Я старался, вроде успел, убрал тебя с линии огня, но мало ли…
Последнее предположение заставляет еще внимательней ее осмотреть, медленно, не пропуская ни одной детали.
От заношенных стареньких кед до нежного горла. Она нервно сглатывает, а я… Я хочу проследить этот путь. Губами.
Черт!
— Пришел в себя? Ну отлично, сейчас посмотрим показатели…
Врач смотрит монитор, что-то щелкает по клавиатуре. Навороченная техника какая, практически, как в Германии. Я там бывал, в клиниках. Приходилось.
К другу ездил, к Питеру.
Он тогда там лечился после пожара. Обгорел, пересадки делали, пластику, возвращая прежнее лицо. Я еще прикалывался тогда над ним, предлагал, чтоб пользовался моментом и исправлял недостатки физиономии. Ну что там бабы любят? Подбородок поквадратней, взгляд побрутальней…
Он меня не прикончил в последний раз только потому, что не догнал.
Но было весело. Я развлекся, и ему не дал утонуть в депрессняке.
Так вот, там точно такая же стояла техника.
Я особо в медицинской не шарю, но железо вижу, что хорошее.
Значит, не в районной больничке валяюсь. Это понятно сразу, и без техники, собственно. В палате уютно, на стене плазма висит, мягкий уголок для посетителей, явно не Икея… Значит, дядька постарался, перевез в свою вип-лечебницу для привилегированных особ. А я этого и не помню уже… Видно, переоценил себя, все силы ушли на удержание сознания, пока это было необходимо. А затем… Провал.
Вот понесло же меня из столицы в эту глушь! Только для того, чтоб пулю схватить!
В глазах маман тоже вопрос невысказанный. Типа, какого, собственно, черта тебя, сын мой, в провинцию вынесло? Да еще и прямо на бандитов?
Стойко выдерживаю ее ледяной взгляд, врача не слушаю, смотрю на Лапочку. Она бледная, губки кусает. Глаз с меня не сводит. И шепчет что-то, не решаясь прервать врача. Я понимаю, что она шепчет. «Спасибо».
— Да не спасал я тебя, Лисенок, — не выдерживаю я, отвечаю на невысказанное обожание, с досадой и напором, — случайно получилось! Ты полезла и подставилась! Не надо меня благодарить!
Врач тут же замолкает, смотрит на бледного Лисенка. Маман тоже, приподняв бровь.
— Надо!
Ого! Голос прорезался у нас! И такой непохожий на тот сладкий шепот, с которым она меня трогала буквально десять минут назад, что даже не по себе как-то становится.
Звонкий голос, отчаянье в нем сквозит.
— Надо! Если бы не ты… Вы! Если бы не вы…
Она неожиданно закрывает лицо руками, и я залипаю на подрагивающие пальчики. Тонкие и бледные. Руки художника…
— Не я. — Это мой голос да? Такой ровный, равнодушный даже. Ну надо же. Реально вырос, Игорех… — Сама виновата. Подставилась и орала. Говорили тебе, стой и не отсвечивай.
— Но… Я же… — она отводит руки от лица, глаза на мокром месте, огромные такие, жалкие.
Но я не собираюсь жалеть. Надо донести, что из-за нее пулю словил. Чтоб ушла уже отсюда и не провоцировала своими тонкими пальцами и мокрыми губами.
— Полезла сама, пришлось отталкивать. Не хотел я тебя спасать. Не собирался. Я же не дурак. Все. Вали отсюда.
В гробовом молчании слышу ее сдавленное рыдание, а затем лисичка, взмахнув рыжим хвостиком, стремительно выбегает из палаты. И, надеюсь, из моей жизни. И очень сильно надеюсь, что навсегда.
По крайней мере, я очень для этого постарался сейчас.
Еще одно почетное звание бесчувственной скотины я вполне переживу. А вот второй ее визит в свою палату, возможно, и нет.
Маман в ярости разворачивается ко мне, проводив предварительно хрупкую фигурку взглядом.
— Это что еще такое?
Голоса она не повышает, но мне этого никогда и не требовалось. Льда там столько, что еще чуть-чуть — и не пробьюсь. Ко дну пойду. Хлопает дверь — врач, умный мужик, сваливает так, что только полы белого халата взметаются.
— Ты
