Прислушайтесь к названиям московских переулков – они прекрасны своим звучанием, но просты. Вам сразу станет ясно, чем занимались жители переулка Огородная слобода, кого стоило искать на Мясницкой, не возникнет вопросов к жителям Котельников, Бронных улиц и Палашевских переулков. Поварская слобода дала целую россыпь переулков с «гастрономическими» названиями: Столовый, Ножовый, Хлебный. Часто профессии исчезали, и сейчас не найдешь исконных обитателей Столешникова, Кисельного, Колпачного переулков, Сыромятников, Басманной слободы, Барашей, Кошелей, Хамовников.
Музыкальный характер московской топонимики вдохновил бардов Татьяну и Сергея Никитиных на создание знаменитой песни «Окликни улицы Москвы».
Окликни улицы Москвы, И тихо скрипнет мостовинка, И не москвичка – московитка Поставит вёдра на мостки. Напьются Яузой луга, Потянет ягодой с Полянки, Проснутся кузни на Таганке, А на Остоженке – стога.
Невероятно большое количество московских слобод дополнялось тем, что они делились на дворцовые, где выполняли царские заказы, казенные, где ковали славу всего государства, монастырские, принадлежавшие церкви, военные. «Отдельные города делятся на свои приказы или кварталы, во главе которых стоят определенные чиновники. Последние имеют списки и держат в поле зрения всех своих подопечных, так что никто не может легко сбежать, что весьма удивительно при таком множестве самых разных людей», – удивлялся Иржи Давид.
Жители «белых слобод» были освобождены от налогов, а жители «черных слобод» в общем-то и представляются нам сейчас настоящими горожанами. Они платили налоги и подчинялись Земскому приказу, своеобразной «мэрии», которая следила за налогами, состоянием улиц, дорог и мостов, пожарной безопасностью, охраняла порядок. Забелин отмечал: «Завися по общей городовой управе от Земского дворца или Земского приказа, каждая слобода во внутренних своих делах управлялась сама собою, выбирая себе старосту, десятских, целовальников и других лиц». Многие слободы в XVII веке работали прежде всего на государев двор, поэтому переезд столицы в Петербург негативно отразился на их состоянии.
Но при Петре происходит постепенное угасание слободы как основы городского устройства. В 1721 году Петр делит все население городов, кроме посадских жителей, на две большие гильдии. К первой относятся банкиры и «знатные купцы», доктора, аптекари, мастера золотых и серебряных дел, художники. Во вторую гильдию записали мелких торговцев и кустарей, плотников, резчиков, сапожников и столяров. Каждое «художество» или «ремесло» должно было выбрать своего старшину («алдермана») и разработать устав внутреннего регулирования.
Отголоски слободского устройства Москвы будут аукаться почти весь XVIII век, но от ситуации, когда в пределах одного района жили представители преимущественно одной профессии, начали потихоньку отходить. Настоящий город – это всегда разнообразие, смешение. До Петра Москва воистину была скоплением отдельных населенных пунктов, чем оправдывала обидное, но меткое прозвище «большой деревни», или, вернее сказать, системы деревень. Иван Забелин представлял Москву как «совокупность сел и деревень, раскинутых не только по окраинам, но и в пределах городских валов и стен».
И соборы, соборы, соборы! Все путешественники, посещавшие Москву, поражались обилию храмов. Петр к церкви относился сдержанно и даже переплавлял колокола на пушки. Но и при первом императоре не угасало желание горожан видеть свой приходской храм нарядным, богатым и красивым. Церковь была для русского человека моделью идеального. Входишь в православный храм в момент службы и чувствуешь, что ты окружен красотой со всех сторон. Глаза взирают на древние иконы, уши наслаждаются пением хора, нос ощущает благостный запах ладана. «В церковь людей созывают звоном колоколов, которых здесь большое множество. Они, как и у нас, звонят во время пожара. Большинство бояр в своем доме имеют часовни или молельни, в которых совершают для них богослужения домашние попы, как бы капелланы, специально нанятые для этого», – описывает Москву иностранец.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Да, покидая пределы церкви, житель петровской Москвы опять сталкивался с будничной грязью, плохими дорогами, худыми домами, но, переступая порог церкви, он, видимо, забывал о всех горестях и погружался в мир прекрасного. Красота церкви, увы, не спасает мир, но ревностно охраняет свой уголок рая на земле. Слабое развитие светского искусства компенсировалось огромным количеством первосортных храмов, которые строились искусными зодчими и украшались «хитрыми» живописцами. У Даля «хитрый» значит «искусный, мудреный, изобретательный, замысловатый, затейливый».
Москва времен Петра современному человеку покажется совершенно иным городом – с другой системой налогов, социальных отношений, общественной иерархией, государственным строем. Мы редко в ходе ежедневных поездок на работу или учебу сталкиваемся с петровской Москвой. Она дремлет в переулках, она ждет своего кропотливого исследователя – археолога «в поле», историка в архиве. Можно, конечно, любоваться картинами А. Рябушкина и А. Васнецова, но нам трудно понять, что вдоль Красной площади при Петре проходит Алевизов ров, что москвичу в конце XVII века иногда очень трудно перебраться через Неглинку, где стоят вполне себе крепкие Воскресенский и Троицкий мосты.
Даже район с отдельным названием – Занеглименье! Моховая – уже Занеглименье. Старый Московский университет – тоже Занеглименье. Перекличка церквей, холмов и возвышенностей превращала Москву в сложный, но живописный организм. «Древняя топография города имела иной вид и представляла больше живописности, чем теперь, когда под булыжною мостовою везде исчезли сохраняемые только в именах церковных урочищ поля, полянки и всполья, пески, грязи и глинища, мхи, ольхи, даже дебри или дерби, кулижки, т. е. болотные места и самые болота, кочки, лужники, вражки-овраги, ендовы-рвы, горки, могилицы и т. п., а также боры и великое множество садов и прудов», – писал Иван Забелин, готовя статью о Москве для Брокгауза. Когда проходите очередную московскую церковь, обращайте внимание на вторую часть ее названия (т. н. урочищное определение), и вы узнаете много интересного. Например, один из московских храмов на Маросейке имеет сразу три подобных определения – в Клённиках, Блинниках и Клёпиках. Или бочки клепали, или блинами торговали, или клены сажали вдоль стены Китай-города.
Средневековая Москва знавала и топонимические споры – в 1658 году Фроловские ворота Кремля переименовали в Спасские, неблагозвучные Курятные ворота стали Троицкими, Чертольская улица стала Пречистенской.
Территория Кремля была подвижна и постоянно расширялась, пока не закрепилась при Иване III постоянным кольцом стен. Кремль – это город в городе. Карамзин пишет, что каждый богатый боярин стремился иметь двор или палаты внутри Кремля. У стен Кремля угнездилась торговля, живописная и красочная. «На Красной площади с утра до вечера толпилось множество людей праздных, господских слуг, купцов и продавцов всякого рода вещей. Сие место походило на римский Форум. Тут рассказывались всякие любопытные вести», – пишет Карамзин в «Вестнике Европы». Карамзин пересказывает путешествие Олеария и упоминает место, где в «…хорошую погоду московские жители стригли себе волосы, которыми земля была там устлана как мягкими тюфяками».
Китай-город был одновременно центром торговли, религии и просвещения. На Никольской – множество монастырей и Славяно-греко-латинская академия. Вокруг Ильинки сосредоточена торговля. Варварка славится своими богатыми палатами и богомольностью. Чуть ниже, за торговыми рядами, находится пристань, где разгружают товары. Пристань находится на берегу Москвы-реки, в топком и ненадежном месте, о чем говорило название церкви Николы Мокрого.
