Я жила в пещерах, в лесах. Мои ноги были изранены терниями. Когда я приходила в город, чтобы купить яиц или молока, жители крестились и плевали через левое плечо. Они шипели мне вслед. Я слышала за спиной рвотные звуки, словно кошка выташнивает кости птички, которую съела целиком, с когтями и перьями. Они цедили: «Мы знаем, кто ты…» Неужели знали? Им казалось, что да. Правду из моей английской жизни — что я родилась в снегу и любила болотистые места — люди вплетали в собственную ложь: например, говорили, будто бы однажды я вздернула плечо и превратилась в ворону. Но я никогда не делала этого.
Я жила на свободной земле. На вересковых склонах, обдуваемых ветром.
Я жила в хижине, которую сделала сама, своими руками, — из мха, веток и камней. И горы знают, как ночью я сворачивалась в клубок.
А теперь? Теперь я живу здесь.
За решеткой, в кандалах.
Идет снег. Через окошко я вижу, как он падает с неба. Кажется, прошло уже много месяцев, наполненных лишь падающим снегом, холодом и голубоватым льдом. Много месяцев, когда изо рта вырываются облачка белого пара. Я выдыхаю, смотрю, как они поднимаются вверх, и думаю: «Вот она я. Я еще жива».
Я люблю снег. Всегда его любила. Я родилась в декабре, когда свирепые морозы лютуют над закостеневшей землей, а люди в церкви поют о трех мудрецах и звезде под аккомпанемент собственных стучащих зубов. Кора говорит, что погода, в которую ты родился, — твоя на всю жизнь, твоя собственная погода. «Ты будешь сиять ярче в буран», — сказала она мне.
Я поверила — она родилась под раскаты грома, и в ее глазах всегда бушевала буря.
Так что снег и холод — это мое. В моей жизни были особенные зимы. Я слышала, как рыбы бьются об лед. Я видела, как замерзает спусковой крючок и ружье не может сделать «бах», хотя в конечном счете это никогда не мешает забрать человеческую жизнь. Однажды высоко в Шотландских горах я прокопала дыру в сугробе голыми руками и заползла туда, и солдаты пробежали мимо, не зная, что я скорчилась под снегом. Меня не напугать морозом. Люди умирают от холода, а я не умерла. Моя кожа ни разу не посинела, ни разу — один человек сказал, что меня согревает адский огонь, который струится в моих венах, и потребовал «связать шлюху». Какой там адский огонь! Просто я родилась в снежную погоду, и мне было трудно выжить. Я хотела остаться в этом мире. Поэтому я выжила и выросла сильной.
Кроме того, зима — безлюдное время года. Безопасное. Кому захочется выходить в морозную ночь или снежное утро? Немногим и по необходимости. В дни скитаний, когда меня несла серая кобыла, а в голове звенело «северо-запад», я могла за целые дни никого не встретить. Только мы, мчащиеся галопом, — я и моя кобыла, и снежные хлопья в наших волосах. А когда мы видели людей, это чаще всего были отчаянные бродяги — цыгане, буйнопомешанные или разбойники. Пьяницы. Один или два вора. И бегущие от охотничьих ружей лисы с безумными глазами — с тем диким выражением ужаса, который знаком и мне. Один раз я обнаружила людей, стоящих на коленях в темном шотландском лесу, — с открытыми ртами они принимали Тело Христово, а священник говорил что-то церковное. Я смотрела и думала: «Почему здесь? Почему ночью?» Так и не поняла. Я никогда не была сильна в том, что касается Бога или политики. Но я знаю, что коленопреклоненные люди были ковенантерами,[1] а это слово пахнет порохом. Их могли убить за молитвы, а потому они вершили свои ритуалы в лесах, ночью.
Как-то мой путь пересекся с тропинкой такой же одинокой девчонки. Моего возраста или даже моложе. Мы встретились среди деревьев Лоуленда, в ранние часы; наши руки соприкоснулись, наши глаза говорили: «Будь осторожной. Будь благоразумной и постарайся уцелеть». Кого еще так ненавидят, как нас? Кто еще более одинок, чем та, которую назвали ведьмой? На короткий миг мы стали друзьями. Но мы — те существа, на кого охотятся: она, лиса и я. Так что я пошла тем путем, откуда пришла она, а она двинулась по моей прежней дороге.
«Ведьма». Как тень, всегда неподалеку.
Есть и другие названия: «колдунья», «шлюха». «Нечисть». Часто еще «блудница». И такие слова, которые собаке сказать постесняешься, — но они с легкостью прилипали ко мне. Я тащу их на себе. «Мерзкое существо» — так обругали меня однажды, будто я плевок на улице, будто даже не человек. Я плакала после этого. Когда-то в лавке Кора была «подстилкой Сатаны».
Но «ведьма»…
Старейшее из названий. Худшее. Я знаю, какое это вязкое, грязное, тяжелое слово. Знаю, как кривится рот, когда его выплевывает. Мне кажется, люди ненавидят это слово больше других, даже больше, чем «хайлендер» или «папист». Некоторые не произносят «Вильгельм», будто это имя источает яд, и я знаю, многие не хотят, чтобы он оставался королем. Но сейчас он король. А я всегда была «ведьмой».
Мое рождение в декабре было трудным. Мать потеряла слишком много крови, она все время изрыгала проклятия, от сильной боли она кричала так долго, что сорвала голос. Будто было два голоса — ее и дьявола, именно так говорили люди, которые слышали ее рев из церкви. Я вывалилась под этот крик. Я выскользнула на голубоглазую землю, искрящуюся под звездным небом, а мать плакала от счастья, но понимала что жизнь моя должна пройти так же — в холоде, лишениях, под открытым небом.
«Ведьма», — сказала она, плача.
Она была первой, кто назвал меня так.
Позже, на рассвете, она дала мне имя.
Сейчас я произнесу его. «Ведьма…» И облачка дыхания делают слово белым, закручивают его в колечки.
Я пыталась говорить: «Мне не больно» — и улыбаться. И я размышляю о том, что «ведьма» в какой-то степени была даром — взгляните на мою жизнь… Взгляните на ту красоту, что «ведьма» мне подарила. Какие рассветы, когда горизонт окрашивается розовым, а водопады, а длинные серые пляжи у грохочущего моря… Но поглядите на людей, которых я встретила, — что это за люди! Я узнала великие судьбы. Я познакомилась с мудрыми, щедрыми, благородными душами, а ведь ничего этого не было бы, не будь «ведьмы». А что за любовь она показала мне!.. Не будь «ведьмы», я никогда бы не встретила мужчину, который заставил меня думать каждый миг: «Он, он, он». Он тот, кто заправил прядь волос мне за ухо. Он тот, кто сказал «ты»…
Аласдер.
Все это благодаря «ведьме». Так что, возможно, в конечном итоге она была ценой.
Я жду смерти. Я думаю о нем и удивляюсь, как много дней потратила на эту мысль. Я поворачиваю ладони и вглядываюсь в них. Я чувствую кости под кожей — кости голеней, узких бедер — и размышляю, что будет с ними, когда меня не станет.
Я размышляю о многом.
Например, кто будет помнить меня? Кто знает мое настоящее имя — мое полное имя? «Ведьма» — вот что будут кричать, даже когда я буду умирать. «Ведьма», пока темное небо не наполнится огненным светом.
