я бы не хотел, чтобы ты снова пострадала.
Дом наполнен воспоминаниями, которые я пыталась вытравить бутылкой водки.
― Я не хочу идти домой, ― угрюмо бормочу я. ― И меня не беспокоит, что кто-то может причинить мне боль.
Наступает долгая пауза.
― Меня беспокоит, синьорина.
Почему?
― Значит, мы зашли в тупик. ― Я делаю еще один большой глоток водки, а затем, по какому-то странному побуждению, предлагаю бутылку ему.
Я ожидаю, что он откажется. Я даже готова к тому, что он сделает что-то драматическое, например, бросит ее в канал. Но, как ни странно, он не делает ни того, ни другого. Он осторожно берет ее из моих пальцев. Его губы обхватывают горлышко бутылки, как мои секундой ранее, и он пьет. Затем он возвращает ее мне, его пальцы касаются моих.
В моей груди расцветает тепло.
Мы идем в темноте, по очереди отпивая из пустеющей бутылки, и никто не нарушает тишину.
― Сегодня я похоронила родителей, ― наконец говорю я.
Он смотрит в мою сторону.
― Мне жаль.
― Я не грущу. ― Это не совсем ложь. Грусть ― слишком простая эмоция, чтобы описать то, что мой мир рухнул. ― Я злюсь. Я в ярости. Моя мать была больна, но она скрывала это от меня. А когда она умерла, мой отец вышиб себе мозги.
Он ничего не говорит.
― Не только мои родители лгали, ― продолжаю я. ― Они все лгали. Моя лучшая подруга тоже не сказала мне. Они думали, что защищают меня? ― Я делаю еще один глоток. ― Но я не чувствую себя защищенной. ― Мой голос звучит вызывающе, пронзительно и горько. ― Я чувствую себя преданной. Я ненавижу их за это.
Он молчит, но на этот раз молчание ранит меня.
― Что ты об этом думаешь? ― требую я. ― Ты собираешься дать мне тот же совет, что и священник? Скажешь, чтобы я их простила?
― Я бы никогда не стал указывать, что ты должна чувствовать.
Я спотыкаюсь о моток веревки. Я почти падаю, но его руки обхватывают меня прежде, чем я это делаю. Его прикосновение кажется… уверенным. Надежным. Шокирующе мужским.
― И что дальше? ― продолжаю я. Он ― высокая фигура в темноте, теплое присутствие рядом со мной. Я все еще не вижу его лица, и, возможно, именно это развязывает мне язык. А может, причина в водке. ― У тебя нет для меня совета? ― Я продолжаю тыкать в открытую кровоточащую рану. ― Если бы ты был на моем месте, если бы твои родители бросили тебя, как мои, что бы ты сделал?
― Я не знал своих родителей, ― говорит он без раздумий. ― Меня оставили младенцем на пороге церкви.
О. О.
― Мне так жаль.
― Мне не нужно твое сочувствие, tesoro (сокровище. Сленг — лапочка). — Легкое, расслабленное положение его плеч сменяется напряженностью. Это явно не самая приятная тема для него, и очевидно, что он предпочел бы говорить о моих проблемах, а не о своих.
― Тогда дай мне совет, ― выдыхаю я. ― Скажи мне, что делать. Скажи мне, как двигаться дальше.
Он все еще обнимает меня, и я не делаю никаких попыток отстраниться. Приятно, когда тебя обнимают. Его прикосновение ― это портал в фантастический мир, где я не остаюсь совершенно одна. В мир, где есть кто-то, кто заботится обо мне. Кто-то, кто подхватит меня, прежде чем я упаду.
― Твои родители любили тебя?
Я молча киваю. Вот почему их предательство причиняет такую боль.
― Мы не принимаем правильных решений под давлением, ― тихо говорит он. ― Когда нас обижают, когда нам больно, мы не думаем. Мы прячемся, мы сбегаем. Я не могу притворяться, что понимаю решение твоих родителей. Может, они думали, что защищают тебя. А может, они не хотели, чтобы твои последние воспоминания о них были наполнены болью.
Я саркастично хмыкаю, но он еще не закончил.
― Что касается того, как жить дальше, ― мягко говорит он. ― Ты просто делаешь это. Ты помнишь, что тебя любили, и проживаешь каждый следующий день. Пока однажды ты не начнешь вспоминать о них без боли. Гнев и горе утихнут, cara mia (моя дорогая), и у тебя останутся только хорошие воспоминания.
Мы уверенно идем к цивилизации. Передо мной возвышается Ca’Pesaro (Дворец в Венеции на Гранд-канале), отбрасывая витиеватые тени на канал. Я допиваю остатки водки и бросаю бутылку в воду.
Он молча наблюдает.
― Где ты остановилась?
Я не могу пойти в квартиру родителей. Просто не могу. Я не могу находиться там, где они умерли. Я не могу столкнуться с соседями и не могу справиться с их сочувствием и заботой.
― Я не знаю. — Я тянусь за телефоном и понимаю, что он находится в сумке, которую украли воры. ― Моя сумочка пропала. ― Я делаю глубокий вдох и борюсь с желанием разрыдаться. ― У меня нет денег.
Он кладет руку мне на спину ― утешительный жест, который говорит мне, что я не одна.
― Пойдем со мной, синьорина. Давай устроим тебя на ночь. Утром мы найдем твою сумочку.
Мой спаситель отводит меня в отель. Вестибюль ярко освещен, и я поворачиваюсь к нему, чтобы наконец увидеть, как он выглядит, но из-за водки передо мной все двоится и троится. Кажется, у него крепкая челюсть и полные губы, но это все.
― Комнату, ― говорит он служащему за стойкой.
Тот вскакивает на ноги.
― Si, Signor, ― отвечает он. В его голосе звучит уважение, но в то же время и страх? Или мне показалось? Не могу сказать.
Появляется ключ. Хорошо одетый незнакомец провожает меня к древнему лифту. Могу ли я называть его незнакомцем, если большую часть последнего часа я изливала ему свою душу? Я прижимаюсь к нему, силы отказывают.
