Читаем без скачивания Резистент - Милена Оливсон

Меня словно кто-то бьет по затылку, так резко я прихожу в себя:

– Время!

Разумеется, я даже не пыталась следить за временем, слишком увлеклась болтовней. Схватив сумку, я выскакиваю за дверь, успев только бросить Артуру:

– Разбуди Ба, чтобы закрыла за тобой!

Мчусь к больнице так быстро, как только могу. Хочется спросить время у кого-нибудь из прохожих, но я не могу потратить и минутки. Путь кажется слишком долгим: правду говорят, что ночью улицы длиннее, чем днем. Что будет, если я не успею в больницу? Что, если реакция начнется сейчас, – я упаду посреди улицы, корчась от боли? И если что-то пойдет не так, мне никто не поможет. Ноги горят от быстрого бега, дыхание сбилось к чертям, но я не могу остановиться.

Заскочив через вращающуюся дверь в больницу, я застываю посреди холла, переводя дыхание. А теперь куда? Слишком пусто. Везде тихо, – значит, всех остальных привитых уже разместили в палатах. И как я умудрилась опоздать?

К счастью, в холл выглядывает пожилая медсестра с выбеленными сединой волосами. Она смотрит на меня, вопросительно подняв брови.

– Простите, я пришла на вакцинацию… То есть, вакцинацию мне уже сделали, а сейчас мне нужно… В общем, извините за опоздание, – мысли в голове роятся, наталкиваясь друг на друга, язык, не отставая от них, тоже начинает заплетаться.

– Номер? – только и спрашивает медичка.

– Сто семнадцать тридцать четыре, – выпаливаю я.

– Идем.

Я семеню следом за ней по полутемному больничному коридору. Ровные ряды белых дверей по обе стороны, словно клавиши на пианино; тусклый электрический свет падает с потолка. Включена только часть ламп – видимо, экономят энергию.

Наконец мы останавливаемся у двери с надписью «134», и меня впускают внутрь. Обычная палата, ничего особенного. Совсем тесная, слабо освещенная, на стене у двери – крючок для одежды, на который я тут же вешаю ветровку, из мебели – только кровать и прикроватный столик. В углу – ширма из белого пластика.

Женщина входит за мной.

– Закатай рукав.

Я слушаюсь. Она достает из сумки, которую носит через плечо, полоску, похожую на бумажную, но с мелкими металлическими детальками на одной стороне, одним движением закрепляет ее у меня на запястье, словно браслет.

– Это ни в коем случае нельзя снимать. Так мы будем контролировать твое состояние, чтобы в случае проблем оказать помощь.

Я киваю. Врач не отругала меня за опоздание, но ее тон и выражение лица ужасно презрительные и осуждающие. Я-то надеялась, что снова встречу ту милую молодую докторшу, которая делала мне прививку.

Меня оставляют одну, заперев дверь снаружи. Чем здесь заниматься целую ночь? Надо было хоть книжку прихватить. Правда, она не поможет, если скоро начнется нестерпимая боль. Пока в это верится с трудом. И где именно должно болеть? Во всем теле или как? Я прохожусь вдоль палаты, заламывая руки и разминая суставы. И вдруг в палате резко выключается свет. Судя по тому, что из-за стены слышен грохот и шум падения, не у меня одной. Нельзя было предупредить, что ли? В кромешной темноте я на ощупь добираюсь до кровати и ложусь поверх постели, пока не упала сама или не опрокинула что-нибудь. Хотя что здесь вообще можно уронить?

Странно: в этой больнице не меньше пары сотен таких же семнадцатилетних школьников, как я, и все сидят в темных палатах и ждут, когда начнется реакция. Где-то здесь мои одноклассники, будущие сослуживцы, – все ждут, когда же начнется…

Крик боли, невыносимый даже для того, кто его слушает, разрывающий душу на части, мчится по коридорам, заполняя собой каждую палату; почти сразу к нему присоединяется еще один, жалобный, тонкий. Началось.

Я пытаюсь проглотить страх, но он уже схватил меня за горло. Все тело сжимается в пульсирующий комок, каждая мышца напрягается в ожидании боли. Я посильнее зажмуриваю глаза, хотя в палате и так темно, сжимаю кулаки так, что ногти больно врезаются в кожу. Лицо мгновенно покрывается липким холодным потом. Сейчас это случится и со мной, сейчас накроет обжигающей волной боли, вырвется из груди крик…

Не знаю, сколько времени я пролежала, не в состоянии расслабить хоть одну мышцу. Плачущие голоса сливаются в нестройный хор: одни присоединяются, другие затихают. Едва один душераздирающий крик переходит во всхлипывания и причитания, ему на смену приходит другой, – ведь всем делали прививку в разное время.

Мне хочется вскочить с кровати и начать колотить в дверь, требовать, чтобы меня отпустили, – да только какой смысл? Вакцина уже в моем теле, и когда организм начнет бороться с вирусом, я все равно испытаю это. Теперь ничего не изменить. Я стараюсь не паниковать. Делаю несколько глубоких вдохов, вытягиваюсь на кровати, пробую отвлечься мыслями. Например: как там Артур? Я бросила его с грязной посудой и спящей за стенкой Ба. Надеюсь, он справился. Когда это все закончится? Я слышу шум в коридоре: кто-то ходит, целая толпа. Должно быть, тех, у кого реакция уже прошла, отпускают домой. Не так уж и долго, – прошло, наверное, около часа.

Прямо за стеной рыдает девочка. Ее плач становится все тише, а потом дверь со скрипом открывается. Затаив дыхание, я прижимаюсь ухом к холодной стене. Женщина говорит моей соседке, что та может идти домой. Выходит, чем скорее я через это пройду, тем скорее буду дома. Но когда же оно начнется?

В коридорах становится все тише. Я решаю считать. Просто считать от одного до бесконечности, чтобы хоть как-то успокоиться. Но после трехсот тридцати устаю, хочется спать. Может, и правда уснуть? Будет не так страшно ждать. Но даже если бы крики не сотрясали бы то и дело больницу, от волнения я все равно бы не уснула.

Время идет, мне становится все хуже. Кажется, скоро я выверну на пол свой ужин. Я решаю немного походить. Перемещаюсь скорее на ощупь, чем с помощью зрения. За ширмой обнаруживаются туалет и раковина; нащупав кран, я включаю холодную воду и умываю лицо. Сразу становится намного легче. А потом в дверь дважды стучат; скрипит, открываясь, замок.

Дверь приоткрывается, и на пол падает полоска света из коридора. Я застываю. Неужели всё? Может, они ошиблись?

– Номер сто семнадцать тридцать четыре, – зовет мужской голос.

Я осторожно выхожу из-за ширмы, отчего-то чувствуя себя виноватой. В дверном проеме стоит мужчина со смуглым лицом, на плечи небрежно наброшен белый халат. Еще один медик? За его спиной – та самая женщина, что привела меня в палату, в руках держит папку для бумаг.

– Ты не снимала датчик?

– Датчик?

– На руке.

– А! Не снимала, – я поднимаю руку, чтобы продемонстрировать браслет.

– Пойдем, – он машет рукой, приглашая меня выйти из палаты.

– Но я… не знаю, как так вышло, но никакой реакции не было…

– Все хорошо. Идем.

Хотя он не улыбается, его голос кажется приятным и довольно дружелюбным. Я решаю послушаться и выхожу из палаты, прихватив с крючка куртку.

Женщина передает врачу одну из бумаг, которые перебирала в папке, и тот пробегает по ней глазами.

– Вероника, значит. Здоровье у тебя что надо, верно? Ни разу не лечилась у нас.

– Наверное, – отвечаю я, недоумевая. Значит, я настолько здоровая, что реакция прошла без боли? Никогда о таком не слышала. Но почему меня не отпускают домой?

Мы шагаем по коридору: мужчина-врач впереди, я за ним, а сзади, как конвоир, идет неприятная седая медсестра. Так доходим до конца коридора, где врач открывает передо мной дверь. За ней вовсе не палата, а большой зал, напоминающий школьный класс. Наверное, в нем собираются на совещания. Он почти пуст, только по разным углам сидят несколько подростков.

– Посиди здесь, я вернусь и все вам расскажу, – загадочно обещает врач, запирая за мной.

Делать нечего. Вечно у меня все не как у людей.

Я оглядываю зал. У окна устроился худой, болезненно бледный парень в очках с толстой оправой, нервно потирает костяшки пальцев. На лавках, приставленных к длинным столам, смахивающим на школьные парты, – еще двое парней; они словно специально сели подальше друг от друга. Один кажется смутно знакомым, есть что-то привычное в его манере отбрасывать темные волосы с лица. Второй, с очень короткой стрижкой, неотрывно наблюдает за мной. Думает, что я не вижу? На последнем ряду – парочка, парень и девушка, оба рыжие и в веснушках. Еще одна девочка стоит в углу, как наказанный за кражу сладостей ребенок. Я узнаю ее. Ната – девчонка из моей школы, но мы почти не общались. Похоже, она еле сдерживается, чтобы не расплакаться. Я рада увидеть знакомое лицо во всей этой путанице, так что тут же подхожу к ней.

– Привет!

Она поднимает на меня удивленные глаза. Хмурит брови, явно пытаясь вспомнить имя.

– Вероника?

– Не знаешь, что тут происходит?

Она только качает головой. Выглядит Ната плохо. Я привыкла видеть ее веселой и активной, окруженной стайкой щебечущих девочек; теперь она совсем поникла, светлые волосы собраны в неаккуратный пучок, под глазами – темные круги от недосыпа.