Читаем без скачивания Папина лапа в моей руке - Дэвид Левин

— Мистер Кармилк, я думаю, вам следует пока оставить его в покое. Он еще не совсем отошел от анестезии. Может быть, утром он будет более… готов к разговору.

— Сомневаюсь, — последовал ответ из-под скрещенных лап. Ясон протянул было руку, чтобы погладить лоб, может быть, взъерошить шерсть — он и сам не знал зачем, — но потом отдернул.

— До завтра, папа. Ответа не последовало.

Закрыв дверь, Ясон привалился спиной к стене, потом осел на пол. Он зажмурился и вытер слезы.

— Мне очень жаль.

Ясон вздрогнул и открыл глаза. Перед ним на корточках сидел доктор Стейг, в руках у него была папка для бумаг.

— Обычно он не такой.

— Я никогда его не понимал, — качая головой, сказал Ясон. — С тех пор, как он ушел. У нас все было хорошо. Он не пил, ничего такого. У нас не было финансовых проблем — тогда, во всяком случае. Мама его любила. И я его любил. Но он сказал: «Мне здесь делать нечего», и ушел из нашей жизни.

— Вы упомянули о деньгах. Все дело в них? Видите ли, большую их часть он уже отдал на благотворительные цели. Того, что осталось, достаточно, чтобы оплатить черепно-лицевую операцию и оформить трастовый фонд для его содержания.

— Дело не в деньгах. Это никогда не было проблемой. Он даже предлагал выплачивать алименты, но мама отказалась. Это было не самое практичное решение, но она тогда действительно не хотела иметь с ним ничего общего. Думаю, это один из тех случаев, когда разбитая любовь оборачивается лютой ненавистью.

— Ваша мать знает, что вы здесь?

— Она умерла восемь лет назад. Лейкемия. Отец даже на похороны не приехал.

— Мне очень жаль, — снова сказал доктор.

Он опустился рядом с Ясоном, уронив папку на сверкающий пол. Некоторое время они молча сидели в тишине коридора.

— Позвольте мне поговорить с ним вечером, мистер Кармилк, а утром посмотрим, как пойдут дела. Хорошо?

Ясон с минуту подумал, потом кивнул.

— Хорошо.

Они помогли друг другу подняться.

Маленькое новое тело отца Ясона чуть покачивалось на четырех лапах, когда на следующее утро он вбежал в офис доктора. Пациент легко запрыгнул на обтянутую ковром платформу, благодаря чему его голова оказалась на одном уровне с Ясоном и врачом. Но встречаться взглядом с сыном он отказывался. Сам Ясон сидел в кожаном гостевом кресле, на этот раз удобнее в нем устроившись.

— Ной, — начал доктор, обращаясь к отцу Ясона, — я знаю, для вас это тяжело. Но мне хочется, чтобы вы поняли: вашему сыну еще тяжелее.

— Нечего ему было сюда приезжать, — ответил Ной Кармилк, все еще не глядя на Ясона.

— Папа, как я мог не приехать? Ты единственный родной человек, который у меня остался на всем белом свете, я даже не знал, жив ты или мертв, и вот… это! Я должен был приехать. Даже если не смогу переубедить тебя, я… я хочу просто поговорить.

— Тогда говори. — Он наконец повернул лицо к Ясону, но синие глаза смотрели холодно, а губы были поджаты. — Я могу даже послушать. — Он положил голову на лапы.

Ясон почувствовал, как ему хочется уйти. Он мог все бросить, освободиться от неловкости и боли. Вернуться в свой одинокий маленький дом и постараться забыть все, что узнал о своем отце.

Но он помнил, что из этого вышло в прошлый раз.

— Я говорил им, что ты умер. Своим школьным товарищам. В новой школе, после нашего переезда в Кливленд. Не знаю почему. У многих из них родители были в разводе. Они бы поняли. Но почему-то было легче притворяться, что ты мертв.

Отец крепко зажмурил глаза; в их уголках и между бровей пролегли глубокие морщины.

— Не скажу, что осуждаю тебя, — ответил он наконец.

— Не важно, скольким людям я лгал, все равно я знал, что ты где-то есть. Мне хотелось знать, чем ты занимаешься. Скучаешь ли по мне. Куда ты уехал?

— В Буффало.

Ясон подождал, пока не убедился, что других подробностей не последует.

— И жил там все это время?

— Нет, я пробыл там всего несколько месяцев. Потом в Сиракузах. Некоторое время — в Майами. Я нигде не оседал надолго. Но последние десять лет я провел на заливе. Торговал программным обеспечением в «Romatek». Это действительно захватывающее занятие.

Ясона не интересовала работа отца, но он понял, что это удобная тема.

— Расскажи мне об этом.

Они проговорили полчаса о формах управления, системах контроля, о курсах акций — короче, о вещах, в которых Ясон ничего не понимал, да и не хотел понимать. Зато они разговаривали. Ной Кармилк умудрился даже развить эту тему так, что она казалась интересной. Губы Ясона невольно искривила усмешка, когда до него дошло, что он присутствовал на презентации, которую проводила собака. Собака с головой его отца.

Отец и сын сидели во внутреннем дворике позади клиники, под красным, вздыхающим на ветру японским кленом. Над забором, покрытым абстрактной росписью, виднелись небоскребы Сан-Франциско. Слышался щебет птичек, а воздух, пропитанный слегка обжигающим минеральным привкусом моря, напоминал Ясону, как далеко он находится от дома.

К левой передней лапе отца ремешком был прикреплен телефон с двумя большими кнопками. Чтобы позвать на помощь в более или менее экстренных ситуациях, он мог подбородком нажать на кнопку. Отец сидел на скамейке рядом с Ясоном, поджав под себя задние лапы и высоко подняв голову, чтобы по возможности смотреть Ясону в глаза.

— Так или иначе мне надо было что-то делать с коленями, — сказал он. — Прежде в них была прямо-таки простреливающая боль. Артрит. Теперь они как новенькие. Я опробовал лапы нынче утром, перед твоим приходом. Уже многие годы я не мог так бегать. А когда находишься так близко к земле, кажется, что мчишься со скоростью сто миль в час.

Ясон перевел эту цифру в километры и понял, что отец преувеличил.

— А как насчет… ну, не знаю, ресторанов? Музеев? Кино?

— После того как они разберутся с моей головой, у меня будут уже другие интересы. А вот кормить обещают по высшему разряду. Музеи — дерьмо, я сроду туда не ходил. Что касается фильмов, то просто подожду, когда их начнут показывать на портативном компьютере. Тогда свернусь клубком рядом с хозяином и буду под них посапывать.

— Конечно, кино станет для тебя черно-белым.

— Хе-хе.

Ясон не упоминал, даже думать не хотел о других переменах, которые повлечет за собой финальная операция, — переменах в чувствах отца, в его личности. После этой черепно-мозговой процедуры разум человека настолько приблизится к собачьему, насколько это позволяет современная медицина. Возможно, он будет счастлив, но Ноем Кармилком больше не будет.

Отец, похоже, догадался, что мысли сына пошли в нежелательном направлении.

— Расскажи мне о своей работе, — попросил он.

— Я работаю в «Bionergy», — ответил Ясон. — Гражданский инженер. Мы переоборудуем старую кливлендскую газовую систему в биогазовую, это значит, что приходится раскапывать много улиц, а потом заново их прокладывать.

— Забавно. Я был некоторое время гражданским инженером, пока не нанялся в «Romatek».

— Серьезно?

— Серьезно.

— Я шел по твоим стопам и даже не знал об этом.

— Мы думали, ты станешь художником. Твоя мама так гордилась твоими рисунками всяких сараев и коз.

— Надо же. Я уже много лет не делал ни одного наброска. Они разглядывали роспись на стене и оба вспоминали покрытый его рисунками холодильник.

— Хочешь, я тебя нарисую? Отец Ясона задумчиво кивнул.

— Да. Пожалуй.

В клинике нашлись блокнот и угольный карандаш. Отец и сын устроились под кленом. Ясон прислонился к забору и начал рисовать. Ной сидел, поджав под себя задние лапы и вытянув передние.

— Ты похож на сфинкса, — сказал Ясон.

— Хм.

— Можешь разговаривать, если хочешь, — я пока не рисую твой рот.

— Мне нечего сказать.

Карандаш Ясона помедлил, затем продолжил работу.

— Вчера вечером я прочел газету, которую нашел в ресторане. «Вой». Ты ее знаешь?

Полный заголовок был такой: «Вой. Газета сообщества поменявших биологический вид». В ней было полно сердитых статей, адресованных местным политикам, о которых Ясон никогда не слышал, и объявлений об услугах, в которых он ничего не понимал и не собирался понимать.

— Я узнал о разных причинах, заставляющих людей изменять свой биологический вид. Одни говорят, что родились не в том теле. Другие считают, что человечество вредит планете. Кое-кто видит в этом театральное действо. В тебе я ни одной из этих причин не нахожу.

— Я же тебе сказал, что просто хочу, чтобы обо мне заботились. Это вроде ухода на пенсию.

Набросок в блокноте становился мрачным, черным.

— Не думаю, что дело в этом. Я смотрю на тебя и вижу человека с амбициями, сильного, напористого. Ты не стал бы заниматься всеми этими биржевыми операциями, если бы был типом, который в пятьдесят восемь лет мечтает о пенсии.