без помощи старушки капитанской дочки.
Нет, она точно, ненормальная. И если бы не эти глаза, в которых плещется грозный морской прибой — точно бы сейчас лишилась головы. Мои пальцы до хруста сжимаются на рукояти плети. Чувствую, как играют на скулах желваки. Теперь бешенство не напускное. Ненавижу, когда женщина не знает своё место.
— Вот это было зря, куколка. Парни, тащите её в мою каюту. Нам предстоит допрос с пристрастием, — моё шипение команда встречает одобрительным свистом и гулом голосов, в то время, как девчонка белеет от страха, крепко закусывая пухлую розовую губу — сдерживается от крика.
Смелость я ценю. Не замечая попыток жалкого сопротивления, Бродяга и Дылда без проблем скручивают ей руки за спиной, пока она бросает на меня взбешённый взгляд. Треуголка сваливается с её головы, и каштановые волосы в беспорядке рассыпаются по плечам, мерцая в лунном свете.
Я очень надеюсь, что в моих глазах ты увидела сам ад земной, маленькая стерва.
* * *
Я понимаю, что дело очень плохо. План доплыть на этом судне до Кайманских островов рухнул, и теперь вряд ли получится выбраться с пиратского корабля на сушу. По крайней мере, целиком. Десятки пар голодных глаз поселяют ужас во всём теле, и былые слухи о порядочности потомственного пирата Джонса кажутся попросту смешными.
Порядочность? Да у него самый хищный взгляд из всех. Оценивающий. Раздевающий. Наглый. Тёмные зелёные глаза совершенно по-змеиному вспыхивают пламенем в ночи, отдавая безжалостный приказ на мой счёт. Я даже толком сопротивляться не могу — ещё немного ноет рука, которой совсем не нежно коснулась его плеть, да и бесполезность трепыханий абсолютно ясна. Лучше лишний раз не дёргаться, пока два громилы не сломали мне что-то жизненно важное, утаскивая в трюм.
Каюта капитана — самая дальняя в тёмном коридоре. Больно вывихнув плечи, меня толкают за скрипучую деревянную дверь, и я едва успеваю выставить вперёд ладони, чтобы не приложиться щекой о стену.
— Располагайся, цыпа! — один из пиратов мерзко гогочет на то, как неуклюже я прилипла к опоре.
Корабль чуть качает на волнах, и держать равновесие немного сложней, чем на суше. Особенно для того, кому это чуждо. Сзади слышатся уже узнаваемые гулкие шаги массивных кожаных сапог: до сих пор гудит в ушах от того звука, когда он спрыгнул откуда-то сверху на палубу.
— Привяжите её, — равнодушный голос капитана бесит до дрожи.
Резко обернувшись, чтобы кинуть на него уничтожающий взгляд, вижу, как он спокоен и холоден.
Нет, мерзкие пираты не должны быть такими потрясающе завораживающими. Ленивая походка и железная выдержка, плотные штаны с поясом, за который заткнута плеть. Расстёгнутая до середины крепкой мускулистой груди чёрная рубашка и такого же цвета бандана на голове. Из-под неё виднеется несколько совсем небольших волнистых тёмных прядок, словно корона царя зверей. Кожа смуглая и очень загорелая, а на шее болтается на длинной верёвке какой-то металлический амулет. Я должна была посмотреть с ненавистью на то, как он молча зажигает фитили ламп по углам каюты, но несмотря на очевидно исходящую от него опасность — снова вышло умоляюще.
Пожалуйста, пожалуйста. Пусть слухи, что ты один из самых благородных пиратов всего залива окажутся правдивы. Я бы не полезла к тебе на корабль, если бы не была уверена в этом.
Даю себе мысленную оплеуху за жуткий оксюморон: благородный пират…
— На крюк, Джонс? — тем временем ждут пояснений его послушные крысы.
— Да. Только не слишком высоко.
Я не понимаю, о чём они говорят. В панике оглядываюсь, оценивая обстановку. Большой круглый стол с разложенной на нём картой Кариб, какие-то не совсем понятные мне приборы, из которых узнаю лишь компас. Ещё поверх карты лежит резная табачная трубка и пустая бутылка из-под рома. Всё ясно: рабочее место капитана. Чуть в стороне стеллаж с непонятными тряпками и потрёпанными корешками книг — наверное, это атласы. В дальнем углу подвешен серый гамак из куска парусины, призванный, видимо, служить постелью. Крохотное и мутное окно на стене, откуда слабо пробивается лунный свет. И ровно посреди каюты с потолка свисает массивный железный крюк, замечая который я теряю дар речи.
Это что, пыточная?
— Нет-нет, не надо! — в ужасе мотаю головой, отлипая от стены и заикаясь. — Прошу, нет! Я и так расскажу всё, что вы хотите знать!
— Это за невежливое обращение, — невозмутимо хмыкает Джонс, снова окидывая меня пробирающим до дрожи многообещающим взглядом. В зелени глаз благодаря улучшившемуся освещению видится ободок охры у радужки. Туго сглатываю, борясь с желанием кричать — всё равно впустую. — Заявилась без приглашения на мой корабль, потом махала сабелькой и харкалась… Я понимаю, что ты явно дева не благородных кровей, но так у тебя добавится честности. На крюк её, — решительно и властно командует он, вызывая мой тонкий обречённый всхлип.
Бежать некуда. Только на дно моря, кормить собой акул. Уже не знаю, какой вариант был бы хуже, а потому закрываю предательски влажные глаза, пока меня снова обхватывают за плечи грубые мозолистые пальцы. Тащат на середину комнаты, я дрожу всё сильней, предчувствуя адскую боль за свою дерзость. Что поделаешь — натура бунтарки… Неизбежно ломающаяся под гнётом этого неколебимого гнусного пирата. Лишь бы его плеть не исполосовала меня до костей.
«Славься, Царица, Матерь милосердия, жизнь, отрада и надежда наша, славься. К Тебе взываем в изгнании, чада Евы, к Тебе воздыхаем, стеная и плача в этой долине слёз…» — я беззвучно шепчу первую всплывшую в памяти молитву, пока вокруг моих запястий морским узлом обвивается суровая верёвка и тут же закидывается на крюк, фиксируя в самом беззащитном положении.
Знаю, что щёки влажные и пунцовые. Но всё ещё страшно открыть глаза. Хорошо, что могу стоять без усилия, не на носочках — и без того непривычные к сапогам ноги ноют от жесткой мужской обуви.
— Хорошо, парни. Направьте корвет на палубу и оставьте нас, — голос капитана отчего-то на удивление тих, когда он бросает последний приказ.
— Есть, Джонс, — безропотно соглашаются его шавки, и пробивающиеся через вату в моих ушах звуки шагов говорят, что они ушли. Дверь шумно скрипит за ними, оставляя меня наедине с моим возможным палачом. Не могу сдержать жалобного всхлипа. Забываю следующую строчку «Славься, Царица».
— Что ты там такое бормочешь, куколка? — первый же вопрос заставляет меня вздрогнуть и всё же распахнуть веки, выискивая чёрную фигуру Джонса.
Он стоит напротив, наблюдая за мной с нескрываемым интересом и уже без той злости, что была на палубе. Робкая надежда на лучшее просыпается в груди
