живых людей, братий своих по человечеству, и приучались любить этих братий и принимать горячее участие в их участи»[1].
Тургенев был убежден, что природа подчиняет себе человека и формирует его внутренний мир. Русский лес, в котором «лепечут статные осины», «могучий дуб стоит, как боец, подле красивой липы», да необозримая степь – это главные стихии, определяющие в «Записках охотника» национальные черты русского человека. И подлинным спасением для людей становится природа.
Человек у Тургенева «выпрямляется» в общении с природой: она залечивает раны, нанесенные в общении с людьми. Белинский отмечал у Тургенева «необыкновенное мастерство изображать картины русской природы». Певец русской природы, Тургенев с такой поэтической силой и непосредственностью показал пленительную красоту и прелесть русского пейзажа, как ни один прозаик до него.
В 1863 году Тургенев поселился в Баден-Бадене. Он познакомился с писателями Германии, Франции и Англии пропагандируя русскую литературу за рубежом и знакомя русских читателей с лучшими произведениями современных европейских авторов – Чарльза Диккенса, Жорж Санд, Виктора Гюго, Проспера Мериме, Эмиля Золя, Анатоля Франса, Ги де Мопассана, Гюстава Флобера. В Западной Европе он становится хорошо известным. Вскоре после публикации в России «Записки охотники» в 1854 году вышли в Париже отдельным изданием. В 1870-1880-х Тургенев – самый любимый и наиболее читаемый русский писатель в Германии.
За рубежом И. С. Тургенев консультировал и редактировал переводчиков русских писателей на европейские языки, писал к их работам предисловия и примечания, а также к переводам на русский язык произведений западно-европейских авторов.
Он и сам переводил на родной язык, а русских писателей и поэтов – на французский и немецкий языки. Так появились переводы произведений Пушкина для французских читателей.
18 июня 1879 года его удостоили звания почетного доктора Оксфордского университета, притом, что до него университет не оказывал такой чести ни одному беллетристу.
Несмотря на жизнь за границей, все мысли Тургенева по-прежнему были связаны с Россией. «Знание русской жизни, и притом знание не книжное, а опытное, вынесенное из действительности, очищенное и осмысленное силою таланта и размышления, оказывается во всех произведениях Тургенева…» – писал Дмитрий Писарев. Его романами не только зачитывались – его героям подражали в жизни. Его приезды в Россию в последний период его жизни в 1878–1881 годах становились настоящим триумфом.
В 1880 году писатель принял участие в пушкинских торжествах, устроенных Обществом любителей российской словесности и приуроченных к открытию первого памятника поэту в Москве.
Летом 1881 года писатель посетил Спасское-Лутовиново…
В последние годы он тяжело болел. При временном облегчении продолжал работать и недолго до кончины издал первую часть «Стихотворений в прозе» – цикла лирических миниатюр, который стал своеобразным его прощанием. Книгу завершало стихотворение «Русский язык» – гимн, в который автор вложил свою веру в великое предназначение своей страны.
«Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины, ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык!.. Не будь тебя – как не впасть в отчаяние при виде всего, что совершается дома. Но нельзя верить, чтобы такой язык не был дан великому народу».
Скончался И. С. Тургенев 22 августа (3 сентября) 1883 года в Буживале под Парижем, где прошло пышное прощание.
Похоронили писателя в Петербурге на Волковском кладбище. Смерть писателя стала потрясением для его поклонников, и процессия из людей, пришедших проститься с Тургеневым, протянулась на несколько километров. В тридцатые годы прошлого столетия прах Ивана Сергеевича Тургенева перенесли на «Литераторские мостки» и он упокоился рядом с В. Белинским.
У могилы установлена табличка с надписью: «…Поклонитесь от меня дому, саду, моему молодому дубу, родине поклонитесь…»
Из письма Я. П. Полонскому
от 30 мая (11 июня) 1882 г.
Хорь и Калиныч
Кому случалось из Болховского уезда перебираться в Жиздринский, того, вероятно, поражала резкая разница между породой людей в Орловской губернии и калужской породой. Орловский мужик невелик ростом, сутуловат, угрюм, глядит исподлобья, живет в дрянных осиновых избенках, ходит на барщину, торговлей не занимается, ест плохо, носит лапти; калужский оброчный мужик обитает в просторных сосновых избах, высок ростом, глядит смело и весело, лицом чист и бел, торгует маслом и дегтем и по праздникам ходит в сапогах. Орловская деревня (мы говорим о восточной части Орловской губернии) обыкновенно расположена среди распаханных полей, близ оврага, кое-как превращенного в грязный пруд. Кроме немногих ракит, всегда готовых к услугам, да двух-трех тощих берез, деревца на версту кругом не увидишь; изба лепится к избе, крыши закиданы гнилой соломой… Калужская деревня, напротив, большею частью окружена лесом; избы стоят вольней и прямей, крыты тесом; ворота плотно запираются, плетень на задворке не разметан и не вываливается наружу, не зовет в гости всякую прохожую свинью… И для охотника в Калужской губернии лучше. В Орловской губернии последние леса и площадя[2] исчезнут лет через пять, а болот и в помине нет; в Калужской, напротив, засеки тянутся на сотни, болота на десятки верст, и не перевелась еще благородная птица тетерев, водится добродушный дупель, и хлопотунья куропатка своим порывистым взлетом веселит и пугает стрелка и собаку.
В качестве охотника посещая Жиздринский уезд, сошелся я в поле и познакомился с одним калужским мелким помещиком, Полутыкиным, страстным охотником и, следовательно, отличным человеком. Водились за ним, правда, некоторые слабости: он, например, сватался за всех богатых невест в губернии и, получив отказ от руки и от дому, с сокрушенным сердцем доверял свое горе всем друзьям и знакомым, а родителям невест продолжал посылать в подарок кислые персики и другие сырые произведения своего сада; любил повторять один и тот же анекдот, который, несмотря на уважение г-на Полутыкина к его достоинствам, решительно никогда никого не смешил; хвалил сочинение Акима Нахимова и повесть Пинну; заикался; называл свою собаку Астрономом; вместо однако говорил одначе и завел у себя в доме французскую кухню, тайна которой, по понятиям его повара, состояла в полном изменении естественного вкуса каждого кушанья: мясо у этого искусника отзывалось рыбой, рыба – грибами, макароны – порохом; зато ни одна морковка не попадала в суп, не приняв вида ромба или трапеции. Но за исключением этих немногих и незначительных недостатков, г. Полутыкин был, как уже сказано, отличный человек.
В первый же день моего знакомства с г. Полутыкиным он пригласил меня на ночь к себе.
– До меня верст пять будет, – прибавил он, – пешком идти далеко; зайдемте сперва к Хорю. (Читатель позволит мне не передавать его заиканья.)
– А кто такой Хорь?
– А мой
