Читаем без скачивания Мой сосед - Феликс Дымов

Сызмала я боялась Георгия Викторовича, к умывальнику мимо его двери бежала на цыпочках. Георгий Викторович выходил из комнаты, молча смотрел вслед.

Позже, когда я, вероятно, доросла до всамделишного человеческого возраста, в нем проснулся ко мне интерес. Однажды я вела по коридору куклу, раскачивала ее влево-вправо, наклоняла вперед, и она угловато выбрасывала перед собой то одну прямую ногу, то другую. Довольно-таки призрачная иллюзия ходьбы.

Особенно на взгляд художника. Фогель вздохнул, присел на корточки, по-птичьи склонил голову набок:

- Больно ей ходить. Не учили ее.

Я серьезно возразила:

- Просто она ленивая.

Он медленно, по складам, распрямился:

- Надо ж! У детей те же проблемы, что и у взрослых. Пойдешь со мной в Гостиный?

Мы неторопливо шли по городу, и Фогель рассказывал, как в Варфоломеевскую ночь далекий предок его, гугенот, спасался от резни под пышными юбками знатной дамы. Подметая мостовую, дама величественно плыла по бульвару, а предок бежал на четвереньках у ее ног, пока оба таким образом не оказались в гавани на корабле. Поселились в Германии, где непонятную местным жителям французскую фамилию ему переменили на Фогель - за то, что он как птица прилетел с моря без денег и без вещей. Внуки или правнуки того первого Фогеля перебрались в Россию. Во всяком случае, прадед Георгия Викторовича дрался с Наполеоном уже в качестве русского генерала...

К Гостиному двору мы подошли со стороны Перинной линии. Под колоннами универмага и на кусочке улицы тихо замерла огромная толпа. На очередь было не похоже: никто ни о чем не расспрашивал, не волновался, все молча тянули шеи вперед. Фогель крепко стиснул мое плечо и, ни на кого не обращая внимания, подтолкнул к проему между колоннами. Я думала, начнутся ругань и крики, сгорбилась. Но толкаться не пришлось. Люди узнали Георгия Викторовича и почтительно расступились, освобождая проход до самой витрины. Мы шли по коридору молчания - еле слышно шептались о чем-то лишь в дальних, невидимых рядах.

Сначала я решила, какая-нибудь магазинная тетенька моет стекло. И сразу же поняла, что это ерунда, незачем бы ей догола раздеваться. Тетенька приподнялась на цыпочки и снимала с гвоздя передник. То есть гвоздь был воображаемый, его на самом деле не существовало, а передник был самый натуральный и подхвачен в последний момент, когда, казалось, вот-вот упадет, уже ничто его не удержит. Передник был до того вещественный, бросающийся в глаза, что хотелось бежать и немедленно его раздобывать, без него немыслимо было дальше жить.

Мне теперь трудно отделить то, что наслоилось на первое впечатление. .Потом много говорили о дерзкой попытке Фогеля слить в композицию обнаженное тело и демонстрируемую ткань: открытый манекен так е стественно стоял, почти двигался, что зритель невольно ему подыгрывал, словно тоже уже ничего иного не видел. Манекен фокусировал внимание, брал зрителя в плен, соучаствовал и сочувствовал в желании приобрести. И в то же время как-то заново подчеркивал, переосмысливал красоту человеческого тела. Конечно, тогда у меня никаких таких слов не было. Я стояла без цели и без мнения оглушенная, растерянная, посвоему защищенная категоричностью неполных восьми лет от того вторжения в душу, которое сегодня, в моем веке, теледиктор назвал квазижизнью...

Я немало на своем веку перевидала манекенов.

Розовенькие, гладенькие, глупенькие - лизать их хочется, как помадку. Я уже догадалась, что тетенька в витрине никакая вовсе не тетенька, а как бы живая кукла. Если честно, то даже непонятно, отчего она мне сперва показалась человеком? Тело у нее заметно искусственное - ненатурально длинное и гибкое, каким его любил изображать Модильяни, с манерой которого я и познакомилась, подружившись с Георгием Викторовичем. Как я теперь понимаю, художнику мало было мнения всей собравшейся на Перинной линии толпы, он выставил свою работу на суд не искушенной в искусстве девчонки! Добро бы мне выпало судить привычные по музеям картину, скульптуру, на худой конец - немудрящую рекламу. А то ведь ни то, ни другое, ни третье. Вернее, как раз и то, и другое, и третье. Лицо рекламной девы за стеклом было не такое красивокукольное, как у обычных манекенов, а скуластое, не очень правильное, потому - особенно живое. И кожа не вощеная, а чуть-чуть в пупырышках. И глаза с дрожащей искоркой, а не голубая лакированная пустота.

Для меня в этой большой кукле-некукле таинственным образом смешались жизнь и нежизнь.

Вот бывают, например, мертвые портреты. Смотришь - и тошно от их застылости. А улыбка Джоконды непостоянна, хоть тоже сделана красками. Или еще у Репина "Не ждали": там стул у вставшей барыни тихонько отъезжает от стола, хотя за сотню лет не сместился ни на миллиметр. Эта, из витрины, не знаю уж, как ее назвать, тоже менялась у меня на глазах.

Неподвижная, она явственно двигалась за стеклом.

Хоть и голая - не вызывала чувства стыда или желания отвернуться. Однако опять же совсем не так, как мраморная статуя, скорее уж как красивая незнакомка в бане. Теперь-то мы привыкли к обнаженному телу на пляжах. А тогда я чисто интуитивно оценила смелую откровенность скульптора, если позволительно числить скульптором конструктора манекенов. Оценила - и сразу же прониклась благодарностью к творцу Прекрасной за то, что на нее было приятно и хотелось смотреть.

Наконец Фогель решил, что на первый раз достаточно. Я шла, раскачивая наши сцепленные вместе руки, и вдруг остановилась:

- Ой, Георгий Викторович, как вы это сделали? Самую чуточку недоживая, а если бы просто живую в витрину посадить, никто бы на бегу не обернулся. Спасибо!

- Значит, понравилось?

- Очень!

- Как полагаешь, а остальным?

- Ну, у плохих же витрин столько народу не толпится!

- Вот это-то меня и сбивает с толку! - Фогель резко вырвал руку и нахмурился.

Он продолжил разговор только вечером, в кухне.

Лика жарила картошку. Бабка Спиридоновна молола фарш. Мы с мамой вытирали после ужина тарелки.

Георгий Викторович готовил себе овсяную кашу в кастрюльке с длинной ручкой. И, не заботясь о том, слушают ли его хлопочущие по хозяйству женщины, философствовал:

- Любить сыр - это целое искусство, любезнейшие. Теперь сыры едят без любви. Кромсают ломтями и жуют второпях. А сыр надо резать прозрачными дольками - тогда у него вкус чистый, неразбавленный. О камамбере, например, мне известны тридцать четыре поэмы. Но главная, уверяю вас, пока не написана. Вслушайтесь в эти музыкальные названия: "бри"!.. "эмменталь"!.. "грюйер"!.. "тет-де-муан"!.. "лимбургский"!.. "горгонцола"!.. Слова-то какие! Петь их хочется. Конечно, и у нас прекрасные сыры - "российский", "эстонский", "степной", "пикантный"... К сожалению, мы утратили культуру еды. Варить сыры умеем, а вот есть их, извините, нет!