Я сразу смекнул, куда она клонит. Девка, она всегда девка и есть, и вытянуть из мужика хоть что-нибудь — для нее святое дело. Чего еще ждать от особы, с которой познакомился в городском парке на скамейке полтора часа назад? Я вовсе не намекаю, что она так зарабатывает на жизнь. Ведь оглядела же она меня раз сто с головы до пят, прежде чем пригласить в гости, и, должно быть, я ей пришелся по сердцу.
Я спросил, есть ли у нее хотя бы вентилятор.
— Нет, — ответила она.
— Отчего же? — поинтересовался я. — Ведь приличный вентилятор стоит всего ничего, каких-то десяток долларов?
Люстру она потушила, но шторы так и не задернула. Света из окна как раз хватало, чтобы разглядеть наивную улыбку на ее лице.
— Двадцать пять, — ответила она и снова улыбнулась. — Приличный вентилятор стоит никак не меньше двадцати пяти. Я на днях приценивалась.
Несомненно, она наведывалась только в специализированные магазины.
— От силы пятнадцать. — Я назвал адрес небольшой лавочки на своей улице. — Ты наверняка была в специализированном магазине, а там все втридорога.
— Слушай, давай завтра встретимся часиков в шесть, и ты отведешь меня в ту лавчонку, — предложила она. — Если там действительно все так дешево, то я сразу куплю себе вентилятор.
Я, кивнув, призадумался.
Какая все-таки странная штука — жизнь, если столь очаровательную девушку, как она, можно запросто умаслить дешевым вентилятором. И вообще, пообещав ей вентилятор, завтра я запросто могу передумать и дать ей от ворот поворот. Хотя вряд ли, завтра мне снова захочется ее увидеть, и она прекрасно об этом знает. Сказать по правде, преподнести ей недорогой подарок даже приятно. А потом мы, безусловно, заглянем к ней на чашечку кофе, и…
Надеюсь, теперь понятно, почему я сразу согласился?
Все же свет из окна чертовски мешал, а встать и обойти ее, чтобы задернуть шторы, не было никакой возможности.
— Зачем тебе полная темнота? С опущенными шторами мы вмиг задохнемся.
— Понимаешь, я стесняюсь раздеться, когда на меня смотрят.
— У тебя, поди, грудь безволосая? — Она хихикнула и сунула теплую ладошку мне за пазуху. Наткнувшись, к счастью, на брови, поспешно выдернула руку. — Нет, волосы на месте.
— У меня тело не такое, как…
— Покажи мне мужчину с телосложением, как на рисунках в анатомическом атласе, и я тотчас постригусь в монахини. А у тебя что? Родимые пятна?
Меня так и подмывало ответить «нет», но в некотором смысле я действительно отмечен с рождения, так что я сказал «да». Тут неожиданно стало совсем темно.
Хоть она и не трогалась с места, я все же спросил:
— Ты что, задернула шторы?
— Нет, просто в магазине напротив погасили рекламу.
Я услышал, как она расстегивает застежку-молнию.
Интересно, что она снимает?
Конечно, платье, что же еще!
Я тоже стянул рубашку и попытался избавиться от опостылевшей башки, но, как назло, заело пряжку.
Я подумал, что черт с ней, не придется разыскивать в потемках, когда соберусь домой.
Глаза мало-помалу привыкли к сумраку, и я разглядел силуэт девицы.
А видит ли она меня?
— Ты меня видишь?
— Нет.
Я скинул ботинки.
Пускай голова остается, но брюки и белье снять непременно нужно.
Она хихикнула, и я понял, что кое-что ей все же видно.
— Отвернись, я стесняюсь.
— Чего тебе стесняться? Ты же прекрасно сложен. Плечи вон какие широченные, а грудная клетка, та вообще…
— У меня лицо деревянное.
— Что правда, то правда, улыбчивым тебя не назовешь. А где же родимые пятна? На животе?
Она вытянула руку, но до моего лица — я имею в виду настоящее лицо — не достала.
— Именно, — подтвердил я. — На животе.
На фоне темной стены было отчетливо видно ее тело, но лица не разглядеть — голова терялась в тени.
— Да не комплексуй ты из-за пустяков, все мы не без изъяна. Вот я, например, когда была маленькой, считала, что у меня в пупке лицо.
Я рассмеялся. Шутка показалась столь потешной, что я захохотал, да так, что наверняка переполошил полдома. То-то удивились бы соседи, узнай они, что слышат утробный смех — единственный настоящий утробный смех на всем белом свете.
— Не смейся, я и вправду так думала.
Она тоже рассмеялась.
— Понимаю, — сказал я.
— Ничегошеньки ты не понимаешь. Сейчас темно, и пупок как черная дыра, а то бы… — Она вздохнула. — Вообще-то нет там никакого лица.
— Понимаю.
На ночном столике вместе с сигаретами, помнится, лежали спички. Я протянул руку и нащупал коробок.
— Я сочинила тогда историю, будто должны были родиться близнецы, но вторая девочка не успела вырасти, и от нее осталось только лицо у меня на животе… Эй, что ты делаешь?
— Я же сказал, что все понимаю.
Я зажег спичку, и, прикрыв пламя от сквозняка ладонью, склонился над ней.
— Эй, погаси сейчас же. — Хихикая громче прежнего, она попыталась встать, но я придержал ее ногой. — Ты обожжешь меня.
Я всмотрелся в ее пупок. Так, ничего особенного — складки, морщины, как у всех женщин. Но когда спичка почти догорела, я увидел такое…
— Теперь моя очередь. — Она попыталась отобрать коробок, но не тут-то было.
— Я сам на себя посмотрю.
И зажег другую спичку.
— Осторожнее, волосы себе подпалишь, — предостерегла она.
— Не волнуйся, не подпалю.
Спичка так и норовила потухнуть, но все же, согнувшись в три погибели, я заглянул себе в пупок. Как только я разглядел там лицо, проклятая спичка обожгла мне пальцы и погасла.
— Ну что, видел? — Она опять захихикала.
Она полулежала на подушке, и там, где тело сгибалось, открывался и закрывался большущий рот.
Выходит, и на ее туловище огромное лицо. Я пригляделся и рассмотрел здоровенные выпуклые глазищи со зрачками — сосками, изящные брови — ниточки, между ребрами — приплюснутый нос.
Мне подумалось, что все мы одинаковые. Все на одно лицо.
Из наших пупков высунулись крошечные головки и поцеловались.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
