Читаем без скачивания Частное расследование - Борис Екимов

Лаптев дважды подчеркнул написанную на календарном листке фамилию и задумался. Хороших знакомых в школе-интернате у него не было. Как, впрочем, и во всем поселке, где он был человеком новым, приехавшим сюда лишь два года назад. Но, несколько подумав, он вспомнил об инспекторе районе, с которым познакомился в одной из поездок. В столовой они вместе обедали, а главное были завзятыми рыбаками, на том и сошлись.

Ему Лаптев и позвонил. Инспектор оказался на месте. Выслушав, он сказал:

- Подожди, я тебе перезвоню с другого телефона.

А перезвонив, объяснил:

- Там у меня бабы сидят. А это такой народ, сразу уши навострят. Так зачем тебе Балашова? Вам, что ли, пожаловалась?

- Вроде этого, - уклончиво сказал Лаптев. - Я твое мнение хочу знать. Неофициальное. Лично твое. Не для газеты, а для себя. Как там и что, если не секрет?

- Понимаю. Так вот, я увольнением Балашовой не занимался. Приходил их директор и разговаривал с заведующим и с профсоюзом. О чем они толковали, не знаю. Но вообще я считаю, это нехорошо. Евгений Михайлович у нас работал. Хороший был математик. Двое детей все же...

- У нее еще есть?

- Девочка в девятом, мальчик в пятом. Хорошие дети. Ну, вот... Я думаю, это неправильно, просто не по-человечески. Тем более среди зимы, не предупредив. Где она у нас устроится? Это же не город... Там, конечно, есть какие-то... - помялся инспектор. - Что-то у нее нашли... С бумагами какой-то непорядок. Но если она подаст в суд, я думаю, ее восстановят. Но это просто мое мнение, частное, понял? Если тебе нужно для газеты, то я ни при чем, обращайся к заведующему, в профсоюз. Пусть они и объясняются, они этим делом занимались.

На том разговор и кончился. Но Лаптеву большего пока и желать не приходилось. Он просто должен был убедиться хотя бы в малой правоте Алешкиных слов. И лишь тогда начинать дело. Эта правота теперь была налицо, и, кажется, весьма немалая.

Теперь можно было идти к редактору, чтобы официальное согласие получить, и тогда уж начинать основательный разбор.

Редактор был у себя. Он занимался цветами. В просторном кабинете их было немало.

Широко плелся возле стены, по лесенке, восковой плющ гойя, который цветет снежными малыми звездочками, такими душистыми, что в пору его цвета из комнаты не уйти, недаром росинка меда поблескивает в каждой его чашечке.

С книжного шкафа пушистой бородой свисал аспарагус, а по-русски так просто "кудельки". Ползучий фикус, "бабьи сплетни", барвинок тянулись из горшков зелеными прядями. Буйно цвела "невеста". Поток зелени ее, падавший из деревянного ящика до полу, словно фатой, был накрыт легкой пеной белейшего цвета.

Возле окна иноземная гостья колумнея светила высокими язычками алого пламени. И зеленый лист ее, закрывавший стену, отливал медью. А еще одна гостья, фризия, поднимала из широких розеток стреловидных листьев сочные стебли с радужным веером красно-желтых перьев.

Цветов было много. По стенам, на окнах, да еще на каких-то хитрых треногах, подставках, полках и полочках. Много было цветов, и оттого казалось, что свет в этой комнате несколько иной, зеленоватый.

И хозяин всей этой красоты, редактор, сейчас любимым делом занимался: с лейкой и грабельками ходил он от горшка к горшку и поливал цветы осторожно, рачительно, что-то бормотал ласково, словно малых детей кормил, уговаривал.

- Александр Иванович... - начал с порога Лаптев. Но редактор ему граблями погрозил: погоди, мол, и, лишь опорожнив лейку, обернулся к вошедшему.

Без пиджака, в просторных штанах на подтяжках, широкозадый, с лейкой и грабельками в руках, с жидкими, по-дьячковски длинными волосами, редактор сейчас как нельзя более отвечал своему прозвищу - дядя Шура. Так его, конечно, за глаза в редакции звали.

- Чего? - спросил дядя Шура, поднимая на лоб очки. - Срочное дело?

- Срочное, Александр Иванович, сейчас объясню...

- Подожди, - обреченно выдохнул редактор и начал на место укладывать инструмент; потом помассировал отекающие подглазья, пиджак надел и уселся за стол.

- Ну, давай...

Лаптев садиться не стал, лишь оперся на грядушку стула.

- Женщину одну уволили с работы. Видимо, уволили неправильно. Надо разобраться, помочь ей.

- Не-а, - лениво помотал головой редактор. - Пусть к прокурору идет, к юристам. Они разберутся.

- Ну, а мы что?..

- А мы не-а... Слушай,- сморщился редактор.- Чего ты в бабьи сплетни лезешь. Фаина все пишет про то, как мужик бабу побил, вразумляет его. Еще ты начнешь про баб писать. Получится не газета, а женский календарь. Так что брось... Делом занимайся. Зимовку скота мы ни хрена не освещаем, - поднялся из-за стола редактор. - Ремонта техники нет. Полосу Калюжного с передовым опытом не выпустили. Чем перед райкомом отчитываться? А ты мне какими-то бабами голову забиваешь. Ну, а что хоть за баба? Молодая? Откуда она?

- Балашова есть такая, работала она в школе...

- Выгнали? - удивленно спросил редактор.

- Да, уволили, понимаете... - обрадовался Лаптев.

- Правильно сделали, - решительно перебил его редактор. - Одной сучкой возле школы меньше. А ты хочешь, чтобы мы за нее заступались? Во тебе! - и дулю показал.

- Александр Иванович, надо же разобраться...

- Не надо разбираться, - мотнул дядя Шура головой, и волосы его жидкими крыльями повисли, почти закрывая лицо. - Я уже давно разобрался. Ты знаешь, кто она?

- Кто?

- Воровка, - коротко ответил дядя Шура и довольно ухмыльнулся. - Понял?

- Это, Александр Иванович, не разговор. Я ее дочку знаю, она с сыном учится, мужа ее знал.

- Извини, но я не про дочку, - наставительно сказал дядя Шура. - Я про нее про саму говорю: воровка.- И, большой, мясистой ладонью откинув назад волосы, стал глядеть на Лаптева пристально.

- Кто это сказал? - спросил Лаптев. - Кто-то где-то...

- Подожди, подожди...- остановил его редактор.- Я, понимаешь, - подчеркнул он, - я это сказал, - и ткнул себя пальцем в пухлую грудь. - Я же напротив нее живу. Понимаешь? Я же все вижу. Мне жена и теща все уши про нее прожужжали. Как вечер, так у нее музыка, музыка, - плавно повел он рукой. - Кобели табунами идут. Свет притушат... Ты понимаешь? И музыка, музыка... - чуть гнусавя, пропел он. - Шторы закроют. ..

- А как же вы видите, если шторами закрыто?

- Ты это брось... Не хватало еще в окна заглядывать. И главное, вот почему мои бабы на нее обозлились? Они вроде никогда особо сплетнями не занимаются. Главное, она после смерти мужика и недели не выдержала. А занялась этими... сабантуями. Ты меня немного знаешь, я не с базара несу. Просто я здешний и все про всех знаю. И говорю тебе: в это дело мы не полезем. Чего она себе искала, то и нашла. Детей, сирот обкрадывать... Надо же! Все, - мягко шлепнул он ладоньо по столу. - Я тебе запрещаю этим заниматься... Давай лучше подумай о деле. А то, я смотрю, суслики в спячку и ты тоже. Меня и в райкоме кроют, и в отделе печати, как поеду, слова доброго не услышишь, а вы в норы позабились и спите.

Разговаривали с редактором долго. Все о деле. О Балашовой больше речь не заходила. И, вернувшись к себе в комнату, Лаптев почувствовал какое-то облегчение. Гора с плеч. Он не любил кляузных дел, не любил этой нервотрепки, в которой никогда не видно виноватого, а все вроде правы и все не правы - поди тут разберись. Нет, не его голове в этом копаться. Другие любят, а у него душа не лежит. А теперь, во-первых, редактор официально запретил ему этим делом заниматься, и он обязан подчиниться; во-вторых, у Лаптева не было особых причин не верить редактору. Может, тот и перегибает палку, но дыма без огня не бывает. И ко всему, эта Балашова, видно, еще та штучка. В нынешнее время зря не выгоняют. Особенно из школ, там все люди грамотные, учителя.

И, обдумав все это трезво, Лаптев решил: конечно, он против редактора не пойдет. Незачем, да и не нужно. Надо заниматься своим делом. И, окончательно решив, он повеселел, даже бодрость какая-то появилась. "Делом надо заниматься, делом", - пробормотал он вслух. И начал звонить по совхозам. Надо было отклики организовать на последнее постановление. И со сведениями по привесам и удоям совхозы тянули, ждали, когда их подгонят. Вот Лаптев и подгонял. И все пошло привычно, хорошо, спокойно.

Но после обеда, когда схлынула горячка, пришли мысли о сыне, об Алешке. Прежние, утренние мысли, и Лаптеву вновь стало не по себе. Он понимал, как нелегко будет ему с сыном разговаривать. Редакторских доводов Алешка не примет. А кроме них, чем убеждать? Пожалуй что нечем. И потому сомнения появились в правоте дяди Шуриных слов, в общем-то басен, сплетен, тещиных и жениных. И решил Лаптев с другими людьми в редакции поговорить.

Пошел он из комнаты в комнату и везде, где с подходцем, а где и напрямую, принялся выспрашивать о Балашовой.

Секретарь и фотокор - люди помоложе - начали томно глаза заводить, похохатывали понимающе, подначивали:

- Наконец-то Семен Алексеевич заинтересовался приличной женщиной.

- Губа не дура, не дура...