— Ах ты, маленькая дрянь! — услышала голос отца, оттолкнула Адама. — Грешница! Да, как ты посмела подпустить этого похотливого самца, — отец дернул меня за руку.
— Папа…
— Молчи, блудница! Ты замарала себя, — он потащил меня в дом.
— Мистер Мур, — послышалось нам вдогонку. Отец повернулся, выпустил мою руку, что сейчас жутко болела от его хватки.
Адам, глупец, улыбался и протягивал руку.
— Я Адам, мистер, — отец с презрением посмотрел на неё, пауза затягивалась, отец никогда не пожмет ему руку.
Адам понял, смущенно убрал её в карман.
— Не ругайте Адель, пожалуйста, это моя вина, — я за спиной отца махала руками, показывала, чтобы он молчал, уходил. Этот глупец продолжал топить нас обоих.
— Я хотел бы пригласить Адель пообедать, с вашего разрешения.
— Она всё равно получит свое! — руки похолодели, я знаю, что ждет меня дома, по спине, как змея, пополз страх. Она с тобой не пойдёт! Она и так слишком много тебе позволила.
— Но она совершеннолетняя! Мы живем в самой демократичной стране. Вы не имеете права запрещать ей видеться с людьми.
В следующую секунду ахнула, прижимая ладошку ко рту, потому что отец ударил его. Адам пошатнулся и упал на землю, сплевывая кровь. Отец наклонился над ним, серые глаза сверкали, я до чертиков боялась его такого, это высшая точка его ярости.
— Ещё только раз посмеешь к ней притронуться — ты труп! Понял меня, сосунок? — он развернулся, схватил меня за руку и потащил в дом.
— Отец, зачем ты так с ним? Это я виновата, я не смогла его оттолкнуть.
— Правильно, потому что ты похотливая блудница! Что, между ног зачесалась?
— Я не понимаю, о чём ты, папа? Почему у меня должно зачесаться? Я ничем не болею. Я прошу у тебя прощения, — мы дошли до дома, паника внутри меня нарастала, я знала, что ждет меня за дверью.
— Я подам на вас заявление в полицию! — кричал Адам. — Я так всё это не оставлю! Я спасу Адель!
Дверь захлопнулась за моей спиной, как и надежда на спасение.
Господи, что меня ждет? Если за несчастный кусок мяса я так получила, то же что ждёт меня сейчас, за мой грех.
— Папочка, пожалуйста, не надо… — молила, обливаясь слезами, когда он снимал со стену плётку. Она висела там, как напоминание, чтобы я не грешила, чтобы знала, какая меня ждет расправа.
— Видишь, к чему приводит распутство? У меня теперь будут серьёзные проблемы. Он наступал на меня, похлопывая плеткой по руке. — Этот твой хахаль пойдёт подавать заявление. Но ты получишь своё!
— На колени! — от его голоса подскочила, я знала, лучше послушаться, иначе будет хуже. Повернулась к нему спиной, оседая на пол.
— Снимай рубашку! — трясущимися руками расстегиваю непослушные пуговицы на груди. — Ну, что ты возишься? — отец взял ножницы, вздрогнула, почувствовав холодный металл на шее. Он разрезал мне рубашку.
— Ты скажешь, что он приставал к тебе, а я заступался. Поняла?
Свист в воздухе — удар, кожа на спине горела, у меня вырвался болезненный крик, с силой сжимала длинную по колено юбку, слёзы лились рекой по моим щекам, катились по шее, убегая внутрь хлопчатобумажного лифчика.
— Ну?!
— Я не могу лгать?! Это грех! Я сама виновата, я отвечу за свои грехи.
— Тогда вместо трех, ты получишь десять ударов, — всхлипнула.
Сви-и-ист…
Уда-а-ар…
В глазах потемнело от боли.
— Не заставляй меня, — молила я.
— Ты умрёшь, упрямица, — умру?! Я не хочу! Я люблю жизнь, но пойти на предательство, солгать?
— Я не могу! Прошу, тебя не заставляй!
Сви-и-ист.
Уда-а-ар.
По моей шее полилось что-то: кровь. Видимо, кожа порвалась.
— Адель… — предупреждающие сказал он.
Сви-и-ист.
Уда-а-ар.
Боль с каждым разом всё больше и больше.
Сви-и-ист.
Уда-а-ар.
— Хорошо, я скажу! Не бей меня больше, — в глазах потемнело, я упала на пол.
***
Проснулась на спине от дикой боли, перевернулась на живот. На белых простынях остались красные полосы.
Посмотрела на часы, на работу нужно идти. Воскресенье день тяжёлый.
В ванной комнате разглядывала свою исполосованную спину. Знатно папа постарался, утирала слезы тыльной стороной ладони.
В душе щипало раны, под мои ноги стекала красная вода.
Обработала раны, где доставала рука, забинтовала, как могла. В больницу мне нельзя, отец такое не простит.
Иногда в голову приходили дерзкие мысли: сбежать. Но куда? Дом на нём, карточку, на которую приходит зарплата, он забрал. Мне приходится унижаться, просить у него деньги.
За что он так со мной? Всю жизнь была покорной, боялась лишний раз поднять на него глаза, и всё равно что-то делала не так.
Поднялась температура, бросила таблетку Адвила в стакан, она зашипела.
Сейчас станет легче. Отца, к моему счастью, не было в дома, не хочу его видеть, не смогу.
Хоть бы Адам не подал заявление в полицию. Я не хочу врать, но нет выхода.
На работе зарылась в кучу папок, сваленных на мой стол. Расставлять папки по стеллажам, было испытанием, лишний раз пошевелиться боялась.
Ко мне в каморку вошел полицейский в черной форме, показал мне значок.
— Да. Что вы хотели? — что спрашивать, и так понятно. Адам выполнил свою угрозу.
— Поступила информация о том, что ваш отец ударил мистера Миллера. Мне нужно взять ваши показания. Пройдемте со мной.
— Но как же моя работа…
— Не волнуйтесь, я оповестил руководство, они дали добро.
Через полчаса сидела в полицейском участке.
Я не видела отца, почувствовала, всё внутри сжалось. Оглянулась, он вышагивал по коридору, с каждым его шагом тряслась всё больше.
В голове звук:
Сви-и-ист…
Уда-а-ар…
С каждым его шагом:
Сви-и-ист…
Уда-а-ар…
— Здравствуй, дочка, — такой заботливый. — Как ты себя чувствуешь?
«Ты спрашиваешь?! Как ты смеешь делать вид, что тебе есть дело до меня?! Ты трясешься за свою шкурку, чтобы я ничего лишнего не сказала.» — Но я не могла произнести это вслух, только думала.
— Всё хорошо, пап, — опустила глаза, боялась, что увидит гнев в моих.
Почитать, уважать?! Я не могла! Как бы мне стыдно ни было. Не могла…
— Хотя, какое тебе дело? — я посмела! Осмелилась посмотреть на него, сжигая, четвёртуя его взглядом. Что у меня в голове? Откуда столько гордости? В меня словно бес вселился, так хотелось взять эту плетку, опускать со свистом ему на спину, чтобы он почувствовал, каково это. Уверена, он и крохотной частицы не вынес бы той боли, что так легко выдавал мне.
Он навис надо мной, покорял меня взглядом, с силой сжимал плечо, где была рана от плётки. Сжала кулаки.
Не поддаваться! Не смей! Начала стоять на своём, стой до конца!
Не смогла, опустила глаза. Я чувствую, как он выпивает мой страх, он наслаждается моим унижение, что мне не хватает духу пойти против него.
— Ты будешь гореть в аду, — голос властный, от него трясутся мои поджилки. Столько лет жила в страхе, когда уже разорвется мое трусливое сердце?
— Дочь пошла против отца? Ты посадить меня решила? — я не хотела. Просто хочу, чтобы он оставил меня в покое.
— Нет, — проглотила комок слез. — Я сделаю всё, как обещала.
— Хорошо. Твоя мама гордилась бы тобой.
Правда? Сомневаюсь. Я почти не помню ее, так, урывками.
Помню, как любила её блинчики с кленовым сиропом, помню, как она готовила индейку на день благодарения. Я не могла вспомнить её лица, только ощущение рядом с ней. Я безумно её любила.
Помню, каким отец был тогда: нежным, заботливым, как он обрабатывал мне ободранную коленку, помню, что только тогда я была счастлива.
Что же случилось? Почему любящий меня отец превратился в монстра? Неужели смерть жены так подкосила его? Он в тот момент тоже умер, как человек.
Но я, будучи пятилетним ребенком, страдала, грустила. Не понимала, почему мама не приходит, не читает мне на ночь Питера Пена. Я знала наизусть эту сказку, могла бы пересказать, но любила слушать голос мамы, любила засыпать под него.
