Однако мне становилось всё хуже и хуже. Кое-как, скорее при помощи мимики, чем слов, нанял я на Ораниенбаумском вокзале кибитку в одну лошадь, и, как был в лёгком пальто, пустился в 12-вёрстный путь в 18-градусный мороз по открытому всем ветрам ледяному взморью в Кронштадт, мигавший вдали в ночной темноте ярким электрическим светом своего маяка. Везти я себя велел в Дом Трудолюбия. Пустынны были улицы Кронштадта, когда по их ухабам колотилось моё бедное больное тело, но чем ближе я подъезжал к Андреевскому собору, тем оживлённее становился город, а уже у самого собора меня встретила людская волна не в одну тысячу человек, молчаливо и торжественно разливавшаяся по всем смежным собору улицам и переулкам.
— От исповеди, от батюшки все идут! — проговорил мой возница, снимая шапку и истово троекратно крестясь на открытые двери храма.
В Доме Трудолюбия мне пришлось подняться на 4-й этаж, в квартиру рекомендованного мне псаломщика.
Не прошло и часа с прихода из собора псаломщика, как снизу прибежала запыхавшись одна из служащих: «Батюшка приехал!»
Мы с псаломщиком в один миг были уже в нижнем этаже.
— Отчего дверь не отпёрта? Отпирай скорее! — раздался властный голос… и быстрой энергичной походкой вошёл батюшка. Одним взглядом отец Иоанн окинул меня… и что это был за взгляд! Пронзительный, прозревший, пронизавший, как молния, и всё моё прошедшее, и язвы моего настоящего, проникавший, казалось, даже в самое моё будущее! Таким я себе показался обнажённым, так мне стало за себя, за свою наготу стыдно…
— Вот, батюшка, господин из Орловской губернии приехал к Вам посоветоваться, да захворал и потерял голос…
— Как же это ты голос потерял? Простудился, что ли?
Я не мог в ответ издать ни звука: горло совсем перехватило. Беспомощный, растерянный, я только взглянул на батюшку с отчаянием. Отец Иоанн дал мне поцеловать крест, положил его на аналой, а сам двумя пальцами правой руки провёл три раза за воротом рубашки по моему горлу. Меня вмиг оставила лихорадка, и мой голос вернулся ко мне сразу свежее и чище обыкновенного… Трудно словами передать, что совершилось тут в моей душе!..
Более получаса, стоя на коленях, я, припав к ногам желанного утешителя, говорил ему о своих скорбях, открывая ему всю свою грешную душу, и приносил покаяние во всём, что тяжёлым камнем лежало на моём сердце.
Впервые я воспринял всей своей душой сладость этого покаяния, впервые всем сердцем почувствовал, что Бог, именно Сам Бог, устами пастыря, Им облагодатствованного, ниспослал мне Своё прощение, когда мне сказал о. Иоанн:
— У Бога милости много — Бог простит.
Какая это была несказанная радость, каким священным трепетом исполнилась душа моя при этих любвеобильных, всепрощающих словах! Не умом я понял совершившееся, а принял его всем существом своим, всем своим таинственным духовным обновлением. Та вера, которая так упорно не давалась моей душе, только после этой моей сердечной исповеди у о. Иоанна занялась во мне ярким пламенем. Я сознал себя и верующим, и православным».
С. Нилус. «Великое в малом»
Исповедь способна творить чудеса
Александр Сергеевич Кузнецов, ставший в 1938 году монахом Антонием в обители преп. Саввы Освящённого, рос и воспитывался в своём имении под Нижним Новгородом в очень культурной среде. Революция вынудила его с матерью (отец раньше умер) через Кавказ перебраться в Константинополь. Здесь началось их духовное перерождение (интеллигенция наша в своём большинстве была далека от Церкви). Вот как пишет некий И. Е. об о. Антонии в журнале «Вечное» за 1965 год, посвящённом целиком о. Антонию, в публикации «Монах Антоний Савваит»:
«В Константинополе они дошли до полной нищеты, так что иногда даже питались подаянием. Они не раз попадали в почти безвыходное и опасное положение. Было несколько случаев, когда они как бы нечаянно призывали Господа на помощь, а Господь как будто этого и ждал. Он сразу же, творя почти явное чудо, их от беды избавлял. Вот тут-то они и начинали понимать, что такое Промысел Божий, пекущийся о всяком человеке. Так началось духовное прозрение… Однако не дремал враг рода человеческого. Он сразу же попытался совратить их с пути истины через всяких вольнодумцев, называвших себя христианами, которыми изобиловала тогда наша эмиграция в Константинополе, начиная от теософов и кончая всякими самостоятельными лжеучителями. Расстроенный умом и душой, Александр Сергеевич страстно увлекался всеми этими мнимыми источниками истины, и хотя Святое Евангелие и Апостол он знал почти наизусть, от Православия был далёк. Подобно другим вольнодумцам, он начал проповедовать и учить других тому, чего сам не понял. Но так как всё это было не от Бога, то вместо душевного мира он получил, наоборот, полное расстройство. Мать же его, также блуждая в поисках истины, не пренебрегла и Церковью, и видя недуг своего сына, решила повести его к «батюшке» в надежде, что тот скажет им доброе слово или советом поможет. Рассказала батюшке о сыне, а потом привела его. И что же — вместо слов иеромонах просто его крепко обнял и с состраданием сказал: «Ничего, ничего — всё пройдёт». И в этот момент благодать Божия хлынула в душу А. С. Без проповеди, без объяснений он понял, что истина — в Православии, понял раз и навсегда. Кстати, иеромонах этот ни до, ни после этого случая никаких «сверхъестественных вещей» не творил».
В дальнейшем А. С. и его матери удалось перебраться в Святую Землю, где он поступил в 1925 году в Лавру преп. Саввы Освящённого, а его мать — в русский женский монастырь на Елеоне. А что касается краткой исповеди, то действие её чудесно открыло душу пришедшего в храм А. С. по милости Божией. Ведь Господь хотя бы сомневающихся в своей правоте принимает, а горделиво и упорно её отстаивающих — нет. И простой, обычный батюшка способствовал этому чуду своим сочувствием мятущейся душе.
Из публ. «Монах Антоний Савваит»
Пути Господни неисповедимы
Вера Тимофеевна Верховцева (1862—1940) собиралась исповедоваться и причаститься после долгого перерыва и, молясь Богу, чтобы Он послал ей достойного священника, во сне увидела духовника покойной матери, о котором никогда не вспоминала. В старом молитвеннике матери она нашла забытое имя и постаралась узнать об отце Сергии у хороших знакомых в городе её детства. Он был жив, служил и был законоучителем в гимназии. Вера Тимофеевна помчалась к нему. Прямо с вокзала — в гимназию. Священник, уже седой старик, услышав, что она дочь Надежды Федоровны и хочет у него исповедоваться, пригласил к себе домой в 5 часов. В назначенное время она позвонила. Дверь открыл батюшка и, введя её в свой кабинет, показал на карточку матери, сказав: «Бог, ваша мать и я — мы вас слушаем!» Взволнованная, она выплакала и высказала всю душу свою.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
