Читаем без скачивания Собрание в кроваво-красных тонах - Хулио Кортасар

Вы, как это часто с вами бывало, не могли бы точно определить момент, когда вам показалось, что вы начали понимать; так бывает в шахматах и в любви, когда туман вдруг рассеивается и вы делаете ход или совершаете поступок, который за секунду до этого казался вам немыслимым. Прежде чем мысль оформилась в слова, вы почуяли, что запахло опасностью, и сказали себе, что, сколько бы ни пробыла здесь английская туристка со своим ужином, вы будете сидеть, курить и пить вино до тех пор, пока эта беззащитная слепая курица не решится влезть в свой пластиковый пузырь и не удалится наконец на улицу. Вам всегда был присущ спортивный азарт и пристрастие к абсурду, так что ситуация вас увлекла и вы решили заказать еще что-нибудь, хотя ваш желудок этого и не требовал; вы жестом подозвали официанта и заказали еще кофе и рюмку водки, весьма популярной в тех местах. У вас оставалось еще три сигареты, и вы подумали, что этого хватит, если английская туристка решится на какой-нибудь балканский десерт; она наверняка не будет пить кофе, достаточно было взглянуть на ее очки и блузку; и чай пить она тоже не станет, потому что есть вещи, которые следует делать только у себя на родине. Если немного повезет, вы расплатитесь по счету и уйдете через какие-нибудь пятнадцать минут.

Вам принесли кофе, но не принесли водку, женщина, выглянув из зарослей волос, попыталась придать своему лицу выражение, соответствующее объяснению по поводу происшедшей задержки; в подвале ищут новую бутылку, не соблаговолит ли сеньор подождать несколько минут. Она ясно выговаривала слова, хотя и с плохим произношением, но вы заметили, что она внимательно следит за другим столиком, где один из официантов заученным жестом протягивал счет, вытянув руку и оставаясь неподвижным и сохраняя, таким образом, позицию почтительного презрения. Как будто она наконец поняла, туристка стала рыться в сумочке, но она все делала неловко, и сначала ей, наверное, попались под руку расческа или зеркальце вместо денег, которые ей все-таки удалось в конце концов выудить на поверхность, потому что официант вдруг отделился от столика, как раз в тот момент, когда женщина подошла к вашему с бутылкой водки. Вы и сами не могли объяснить, почему вы тут же попросили принести счет, ведь теперь вы были уверены, что туристка сейчас уйдет и не лучше ли было выкурить последнюю сигарету за рюмочкой водки. Возможно, вас не слишком увлекла перспектива остаться одному в зале; когда вы сюда вошли, в этом было что-то привлекательное, но сейчас вам было не посебе, когда вы смотрели на официантов-двойников, которые отражались в зеркале за стойкой бара, или когда женщина словно заколебалась, прежде чем принести вам счет, как будто вы оскорбили ее своей торопливостью, а потом повернулась к вам спиной и отошла к стойке, где трио вновь замерло в ожидании. В конце концов, нелегко, наверное, работать в этом пустом ресторане, вдали от света и чистого воздуха; тут нетрудно и зачахнуть, а бледность и автоматизм движений есть следствие нескончаемой череды таких же вечеров. Туристка долго возилась со своим плащом, потом вернулась к столику, ей, видно, показалось, она что-то забыла, заглянула под стул, и тогда вы медленно поднялись со своего места, будучи не в состоянии оставаться еще хоть секунду, и на полдороге столкнулись с одним из официантов, который протягивал вам серебряную тарелочку, куда вы, даже не взглянув на счет, положили банкноту. Порыв ветра вы почувствовали в тот момент, когда официант искал сдачу в карманах своего красного жилета, и вы поняли, туристка только что открыла входную дверь, и вы не стали больше ждать, махнули на прощание рукой и официанту, и тем, что наблюдали за вами из-за стойки; прикинув на глаз расстояние, на ходу сорвали плащ с вешалки и вышли на улицу, где уже не было дождя. Только там вы вздохнули полной грудью, как будто до этого, сами не зная почему, подсознательно сдерживали дыхание; и только там вы действительно ощутили страх и облегчение одновременно.

Туристка шла в нескольких шагах от вас, медленно направляясь к отелю, и вы шли за ней, терзаемый смутными опасениями, вдруг она вспомнит, что забыла еще что-нибудь, и ей взбредет в голову вернуться в ресторан. Речь уже не шла о том, чтобы что-то понять, все было просто и стало очевидностью без причин и следствий: вы спасли ее, и теперь надо было убедиться, что она больше туда не вернется, что бедная слепая курица, завернутая в мокрый пластиковый пузырь, в счастливом неведении доберется до безопасного убежища в своем отеле, до комнаты, где никто не будет смотреть на нее так, как смотрели там, в ресторане.

Когда она завернула за угол, у вас хоть и не было никаких причин спешить, вы все равно спросили себя, не лучше ли все-таки сопроводить ее, держась на близком расстоянии, и убедиться, что она не вернется на то же место, откуда пришла, по причине своей близорукости и неуклюжести; вы прибавили шагу и, завернув за угол, увидели пустынный и плохо освещенный переулок. Две длинные глинобитные стены, и вдалеке дверь, до которой туристка никак не могла дойти; только жаба, обрадованная дождем, прыжками перебиралась с одного тротуара на другой.

На какой-то момент вас охватил гнев, как могла эта дура… Потом вы немного подождали, прислонившись к стене, но это было все равно что ждать себя самого и еще чего-то, что должно было возникнуть и заработать в самой глубине вашего сознания, дабы все это обрело смысл. Жаба обнаружила дыру в стене, у самой земли, и тоже ждала, может быть, какое-нибудь насекомое, обитающее в проломе стены, высунется наружу, а может, она обдумывала, как ей перебраться в сад. Вы так и не узнали, сколько времени простояли так и почему вернулись на ту улицу, где был ресторан. В окнах было темно, но узкая дверь была приоткрыта; вы почти не удивились тому, что женщина была там и ждала, будто знала, что вы придете.

— Мы так и думали, что вы вернетесь, — сказала она. — Видите, не надо было уходить так скоро.

Она приоткрыла дверь пошире и посторонилась; еще можно было повернуться и уйти, не удостоив ее ответом, однако улица из двух глинобитных стен и жаба служили опровержением тому, что вам нарисовало воображение, тому, что вы считали необъяснимым, тем не менее реально существующим. В каком-то смысле вам было все равно, войти или удалиться, хотя в груди у вас что-то сжималось и хотелось броситься прочь; вы вошли, прежде чем успели осознанно принять это решение, потому что этой ночью осознанно решить что-либо не представлялось возможным, и услышали, как за спиной медленно закрылась дверь и скрипнул засов. Оба официанта стояли совсем близко, а зал освещали только несколько одиноких свечей.

— Проходите, — сказал женский голос откуда-то из угла, — все готово.

Ваш собственный голос показался вам чужим, словно звучал по ту сторону зеркала, висевшего над прилавком.

— Не понимаю, — с трудом проговорили вы, — она была здесь, и вдруг…

Один из официантов засмеялся, не более чем намек на суховатую усмешку.

— О, она всегда так, — сказала женщина, подойдя к вам вплотную. — Делает все возможное, чтобы этого не допустить, каждый раз старается изо всех сил, бедняжка. Но у них нет силы, они могут только пытаться, а выходит всегда плохо, они совсем не похожи на то, что о них думают люди.

Вы почувствовали, что оба официанта подошли к вам совсем близко, их красные жилеты почти касались вашего плаща.

— Ее даже жалко, — сказала женщина, — она уже дважды приходила, и ей пришлось уйти, потому что у нее ничего не выходило. У нее никогда ничего не выходит, просто жаль смотреть.

— Но она…

— Дженни, — сказала женщина. — Это единственное, что мы смогли у нее узнать, когда познакомились, она сказала только, что ее зовут Дженни, если только она назвала свое настоящее имя, а потом она только кричала, это просто нелепо — так кричать.

Вы молча смотрели на них, понимая, что, смотри не смотри, все бесполезно, а мне было вас так жаль, Хакобо, когда я поняла, что вы могли подумать обо мне так, как вы и подумали, что вы попытались защитить меня, меня, которая была здесь как раз для того, чтобы дать вам возможность уйти. Слишком многое нас разделяло, слишком много непреодолимого было между нами; мы играли в одну и ту же игру, но вы еще были живы, и у меня не было способа заставить вас понять. Но сейчас все могло бы стать по-другому, если бы вы захотели, сейчас нас было бы двое, кто пришел в дождливую ночь, и, может быть, у нас получилось бы лучше, а нет, так, по крайней мере, было бы вот это — нас двое в дождливую ночь.

Примечания

1

Этот рассказ был включен в каталог выставки венесуэльского художника Хакобо Борхеса. (Примеч. автора.)

2

Висбаден — курортный город в Германии (на правом берегу Рейна, в земле Гессен).

3

…трансильванский анклав… — Трансильвания — историческая область на севере Румынии. С Трансильванией связаны многочисленные легенды о вампирах и о «кровавой графине» — Эршебет Батори (1560—1614). Тема вампиризма — одна из основных тем кортасаровского романа «62. Модель для сборки». Анклав — букв.: государство в государстве.