Итак, в путь. И если уж заговорили мы об Александре Сергеевиче Пушкине, то с тайны его смерти и начнем.
Глава первая
Ворон к ворону летит
Ворон к ворону летит
Ворон к ворону летит,Ворон ворону кричит:«Ворон! где б нам отобедать?Как бы нам о том проведать?»
Ворон ворону в ответ:«Знаю, будет нам обед;В чистом поле под ракитойБогатырь лежит убитый»…[2]
А.С. Пушкин, «Ворон к ворону летит»
Интересно было бы вычислить цену человеческого скептицизма, выразив ее, быть может, в каких-то единицах, соразмерных с шагами исторического и научного прогресса. Шаг вперед по лестнице развития, шаг назад, когда движение мысли перегораживалось всякими запретами и кострами инквизиции. Плюс единица, минус единица. И если так измерить историю, то, вероятно, картина прогресса цивилизации получилась бы не слишком привлекательной.
Со времени ученых Эллады, преподававших своим ученикам теории о гелиоцентрической системе, шарообразности Земли, атомическом строении материи, до момента воцарения христианства в качестве государственной религии прошла тысяча лет. Казалось бы, приличное время для того, чтобы познание двинулось еще дальше, но все оказывается наоборот. Земля теперь плоская, да еще нуждается в поддержке каких-то там «китов». И проходят сотни и сотни лет, пока истина не начинает опять прокладывать себе дорогу и для этого ее проводники должны пройти не только через унижение, но и через пытки и сожжение на костре.
Всегда есть некие группы людей, «жадною толпой стоящие у трона», которым невыгодно просвещение и свободное течение мысли.
27 января 1979 года в Таганроге открылся музей научных работ Александра Сергеевича Пушкина.
На всеобщее обозрение были выставлены все тридцать свитков из тайного архива поэта-философа, который он за полтора века до этого передал на хранение наказному атаману Войска Донского Дмитрию Ефимовичу Кутейникову. Из рода в род совет хранителей семьи Кутейниковых передавал эту реликвию до времени, которое сам Пушкин отвел для его обнародования. В течение девятнадцати лет — с 1979 по 1998 год — мы, соотечественники Пушкина, должны были узнать все, что он хотел донести до нас в качестве своего послания из прошлого и считал таким важным.
Главным образом, это «Златая цепь», модель мироздания, которую он разработал, опираясь на свой наблюдательский талант и знания, полученные через общение с тайными братствами Востока.
Помните, «У лукоморья дуб зеленый, златая цепь на дубе том…»?
У Океана вселенной мировое Древо познания, а на нем мировая спираль — Цепь развития, звенья которой спаяны музыкальной гармонией Золотой Пропорции.
Весь мир представляет собой бесконечную спираль, в которой микроскопические циклы и орбиты складываются в малые, малые в большие, большие в космические и так от бесконечной глубины микромира до бесконечных космических масштабов, и все это движение в пространстве и времени является единым механизмом, подчиненным стройному закону высшей целесообразности, выражаемой с математической точностью.
Можно элементарно просто проверить такую схему Вселенной, прикоснувшись к клавишам рояля. Если пробовать различные сочетания двух нот, то выяснится, что самые торжественные и гармоничные созвучия получаются при нажатии первой и пятой или первой и восьмой из двенадцати клавиш гаммы, в которой семь «основных» нот и пять «промежуточных». Такое сочетание работает одинаково правильно, в какую бы сторону, и от какой бы ноты мы ни откладывали это соотношение, потому что оно делит гамму в пропорции Золотого Сечения, или, проще говоря, — в Золотой Пропорции. Так Златая Цепь мироздания наделяет все сущее радостью и красотой, разыгрывая мировую симфонию по двенадцатеричным циклам энергии и выстраивая из них и сферы атомов, и зодиакальные сферы космоса.
Из этой теории, которую ученые, ознакомившиеся с ней, называли волновой логикой и логикой ритмов, вытекали развитые Пушкиным представления о циклах истории, о человеческой психологии, и даже о предсказании будущего.
В тридцати свитках поэт стройно и научно изложил те свои прозрения в суть вещей, намеки на которые разбросаны в его художественных произведениях. И получается, что за его искусством стояла не только гениальная интуиция художника, но и великая научная просвещенность, опережавшая свое время.
Но незыблема сила государственной идеологии. Стоило власти и официальной науке не признать этот тайный архив поэта, как он перестал существовать для общества. А когда умер последний хранитель архива Иван Макарович Рыбкин — потомок рода Кутейниковых-Багратионовых-Морозовых, домашний музей закрылся.[3]
Где он теперь? В каких-нибудь тайных государственных архивах?
Тайный архив в тайном архиве. И выходит, что знания и открытия, которые предназначались для расширения нашего миропонимания, опять кем-то спрятаны.
Поэт почему-то опасался за свою жизнь, раз он в таком молодом возрасте уже оставил духовное завещание потомкам. А ведь впереди еще были годы великого творческого подъема, по сути, вся жизнь. Он не мог не чувствовать и не предвидеть этого раскрытия своего гения.
Вот Александр Карамзин, сын историографа Николая Карамзина, пишет о силе Пушкина-поэта:
«…в его поэзии сделалась большая перемена… в последних… произведениях его поражает особенно могучая зрелость таланта; сила выражения и обилие великих глубоких мыслей, высказанных с прекрасной, свойственной ему простотою; читая, поневоле дрожь пробегает и на каждом стихе задумываешься и чуешь гения».[4]
Гения мы потеряли для России, для истории. В последние годы он взялся за труд жизнеописания Петра Первого. Работал в архивах, собирал по крупицам осколки мозаики, оставшиеся в памяти потомков и в документах, чтобы сложить из них картину труда великого реформатора и его эпохи. Леве-Веймар, французский литератор, встречавшийся с Пушкиным в те дни, удивлялся его проникновению в самый дух того времени: «Об истории он говорил… как будто сам жил в таком же близком общении со всеми этими старыми царями, в каком жил с Петром Великим его предок Аннибал».[5]
Всех в то время удивляла неуемная энергия Александра Сергеевича. Вот он в поиске исторических материалов, вот он работает над комментариями к «Слову о полку Игореве», вот он пишет статьи для своего журнала «Современник», совмещая заботы и редактора, и коммерческого директора.
Знаток древних рукописей М.А. Коркунов уже после роковой дуэли напишет: «С месяц тому назад Пушкин разговаривал со мною о русской истории; его светлые объяснения древней «Песни о полку Игореве» если не сохранились в бумагах — невозвратимая потеря для науки».
Они не сохранились, слишком быстро пронеслись события четырех последних месяцев его жизни. Чрезвычайная насыщенность времени, чрезвычайная напряженность всех сил. В то время не существовало никаких литературных премий, ни «Руслан и Людмила», ни «Капитанская дочка», ни «Онегин» не могли материально дать автору больше, чем давало общество, приобретая его произведения в качестве обычных литературных новинок. Это сейчас он для нас «Пушкин» и Пушкиным мы мерим русскую литературу, как выразился философ Розанов. А тогда для многих это был всего лишь камер-юнкер императорского двора, которого ненавистный «полосатый кафтан», камер-юнкерский мундир, обязывал регулярно посещать придворные балы.
Поэт-ученый вынужден был взять в государственном казначействе долгосрочный заем в тридцать тысяч рублей, который обязался погашать в счет своего жалованья, которого, опять же, хватало только на оплату квартиры. К этому беспросветному замкнутому кругу на дне пожизненной долговой ямы добавлялись еще угнетающие ощущения от постоянного полицейского надзора — несколько последних лет поэту было известно о том, что письма его жене почитывает сам царь. < Мальцев С. А., 2003 >
Хотелось удалиться в деревню, подальше от выматывающих дорогих выездов на обязательные великосветские приемы и от полицейских глаз, но сам шеф жандармов Бенкендорф постановил: «Лучше, чтоб он был на службе, нежели предоставлен самому себе!»[7]
И вот смерть. Гоголь, возвращаясь из-за границы, восклицает в письме друзьям поэта: «Как странно! Боже как странно: Россия без Пушкина…»[8]
Смерть великого гения. Смерть такая понятная, смерть из-за обычной любовной истории, романа, как говорят. Ревнивый муж, жена красавица, нахальный ухажер.
Хотя, почему нахальный? Любовь ведь требует жертв, такое высокое, святое чувство. И не пожалел Дантес себя, даже стрелялся на дуэли. И выходит, что конец труду великого гения положила обычная любовная история.
