На высотах, после многих дней танцев и вдыхания галлюциногенного дыма коптящих костров из дерева байубайу, священники, все под наркотиками, танцующие и поющие, идут с девушкой на край утеса. Там ее крылья освобождают. Она поднимает их в первый раз в жизни, а потом, словно сокол, покидающий гнездо, спотыкаясь, прыгает с утеса в воздух и дико бьет этими громадными, ни разу не пробованными крыльями. Летит ли она или падает, но только все мужчины племени, вопя от возбуждения, стреляют в нее из луков или бросают остро заточенные охотничьи копья. Девушка падает, пронзенная десятками стрел и копий. Тогда женщины спускаются вниз с утеса и, если в ней еще осталась хоть какая-то капля жизни, забивают ее камнями. Потом они заваливают труп, пока тело не будет полностью погребено под курганом.
У подножья любого крутого холма или обрыва в этой степной стране стоит много курганов, древние курганы поставляют камни для новых.
Молодые люди пытаются уйти от свой судьбы, сбегая из племени, однако слабость и лихорадка, которыми сопровождается развитие крыльев, превращает их в калек, и они никогда не уходят далеко.
В Южных болотах Мерма существует предание о крылатом человеке, который прыгнул в воздух с жертвенного утеса и полетел так быстро, что, избежав стрел и копий, исчез в небе. Оригинальная история здесь и заканчивается. Драматург Норвер воспользовался ею в качестве основы романтической трагедии. В его пьесе "Преступление" молодой человек назначает свидание возлюбленной и летит туда, чтобы встретиться с ней, но она неумышленно выдает его другому воздыхателю, который лежит в засаде. Когда любовники обнимаются, воздыхатель бросает копье и убивает крылатого. Девушка достает свой кинжал и убивает убийцу, а потом -- после душераздирающего прощания с умирающим крылатым -закалывает себя. Пьеса, конечно, мелодраматична, но, если она хорошо поставлена, то так трогательна, что у всех слезы стоят в глазах, и тогда, когда герой вначале взмывает в воздух, как орел, и тогда, когда умирая, он окутывает возлюбленную громадными бронзовыми крыльями.
Несколько лет назад "Преступление" поставили на моей планете, в Чикаго, в театре Актуальной Реальности. К несчастью, но, наверное, неизбежным образом, пьесу поставили под названием "Жертвоприношение ангелов". Среди гайрян совершенно не существует мифологии или фольклора, относящегося к чему-то напоминающему наших ангелов. Сентиментальные картинки милых маленьких херувимчиков с детскими крылышками, порхающих в виде духов-хранителей, или величественные образы крылатых божественных посланцев поразили бы их как чудовищная насмешка над тем, чего страшится каждый родитель и каждый подросток: над редким, но страшным уродством, проклятием, смертным приговором.
Среди урбанизированных гайрян этот страх до некоторой степени ослаблен, ибо к крылатому теперь относятся не как к жертвенному козлу отпущения, но с терпимостью и даже с сочувствием, как к человеку со злосчастной судьбой.
Это может показаться странным. Парить над головами прикованных к земле, соревноваться с орлами и летать с кондорами, танцевать в воздухе, оседлать ветер, а не шумный металлический ящик или хитроумное изобретение из пластика, материи и ремней, плыть на собственных широких, сильных, роскошных, распростертых крыльях -- как может это быть чем-то иным, кроме радости и свободы? Какими скучными, с угрюмым сердцем и свинцовой душой должны быть гайряне, чтобы считать умеющих летать калеками!
Однако, у них есть на это свои причины. Дело в том, что крылатые гайряне не могут доверять своим крыльям.
Никаких погрешностей в конструкции крыльев нет. При самой малой практике они восхитительно служат для небольших полетов, для скольжения по воздуху без всяких усилий и для парения на восходящих потоках, а при большей практике -- для трюков, фокусов и кувырканий, для воздушной акробатики. Когда крылатые полностью возмужают, то могут достичь большой выносливости, если летают регулярно. Они могут оставаться на крыле почти до бесконечности. Многие научаются даже спать в воздухе. Были отмечены полеты на две тысячи миль с короткими порхающими остановками на еду. Большинство таких очень далеких полетов совершаются женщинами, чьи более легкие тела и костная структура дают им преимущество на дальних дистанциях. Мужчины с их более мощной мускулатурой брали бы призы в полетах на скорость, если бы такие соревнования проводились. Ибо гайряне, по крайней мере бескрылое большинство, не интересуются рекордами и призами, и уж конечно не в соревнованиях, где весьма велик риск смерти.
Проблема заключается в том, что крылья летателей подвержены внезапным, тотальным, катастрофическим отказам. Специалисты по полетам и медики-исследователи на Гае и в других местах не смогли найти причины этого. Конструкция крыльев не имеет заметных недостатков, поэтому отказы, должно быть, вызываются еще не обнаруженными физическими или психологическими факторами, какой-то несовместимостью alar processes (крыльевых выступов) с остальным телом. К несчастью, слабость никак не фиксируется заблаговременно, то есть нет возможности заранее предсказать отказ крыльев. Он происходит без предупреждения. Летатель, который летал всю свою взрослую жизнь без малейшей тени трудностей, одним прекрасным утром взлетает, набирая высоту, и вдруг, к собственному ужасу обнаруживает, что крылья больше ему не подчиняются -- они содрогаются, закрываются, хлопают по бокам, полностью парализованные. И летатель падает с неба камнем.
В медицинской литературе утверждается, что один полет из двадцати заканчивается отказом. Летатели, с которыми я разговаривала, верят, что отказы крыльев даже и близко не так часты, приводя в пример людей, десятилетиями летавших ежедневно. Но это, пожалуй, не та тема, которую они желали бы обсуждать со мной, или даже друг с другом. Кажется, у них нет предварительных предосторожностей или ритуалов, они считают отказы истинно случайными. Отказ может произойти как в первом полете, так и в тысячном. Никаких причин для него не обнаружено -- наследственность, возраст, неопытность, утомление, диета, эмоция, физическое состояние. Всякий раз, когда летатель понимается ввысь, шанс отказа крыльев остается тем же самым.
Некоторые, конечно, выживают после падения. Но они никогда не падают снова, потому что никогда снова не летают. Раз уж крылья отказали, они бесполезны. Они навсегда остаются парализованными и тащатся рядом и позади своего владельца, словно громадная, тяжелая пелерина из перьев.
Иностранцы спрашивают, почему на случай отказа крыльев летатели не носят парашютов? Несомненно, они могли бы. Но это вопрос темперамента. Крылатый, который летает, это как раз тот, который идет на риск отказа крыльев. Тот же, кто не желает риска, попросту не летает. Или, может быть, тот, кто считает это риском -- не летает, а тот, кто летает, не относится к отказу, как к риску.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
