Счастье еще, что у нас не один военный министр, а целых три. Очень хорошо также, что существуют распри между армией, военно-морскими и военно-воздушными силами. Было бы гораздо опаснее, если бы они достигли единодушия.
— Вы допускаете, значит, что кто-то из наших стратегов может решиться нажать "кнопку"? — снова выводит меня из задумчивости президент, все еще нервно прохаживающийся по своему огромному кабинету.
— Это не исключено, — убежденно заявляю я. — Даже если среди них все совершенно нормальные люди.
— А вы думаете, что есть и ненормальные?
— Я лично этому, может быть, и не поверил бы, но один из наших крупных психиатров заявил недавно, что некоторые люди злобны по натуре и им ничего не стоит спустить курок всеобщего уничтожения просто по злобе.
— Как вы посмотрите на то, генерал Рэншэл, если я пошлю вас проинспектировать главный наш бункер, в котором сосредоточено управление почти всеми нашими стратегическими ракетами?
— В логово генерала Фэйта?
— Да, генерал.
— Боюсь, что он меня и близко не подпустит, хотя когда-то считал себя многим мне обязанным.
— Вы поедете туда как мой личный представитель. Я предупрежу об этом Фэйта специальной телеграммой. А вы присмотритесь повнимательней, что там у них творшся.
— Слушаюсь, сэр, — вставая, покорно наклоняю я голову и щелкаю по старой привычке каблуками.
2
Лететь приходится в один из наших западных штатов на личном самолете президента. Всю дорогу лезут в голову мрачные мысли. Вспоминается разговор с одним из крупнейших наших биохимиков, лауреатом Нобелевской премии. Он полагает, что мы совершенно запутались в масштабах и потому готовы выпустить на нашу маленькую планету чудовищные космические силы, рассчитывая спрятаться от них в жалких дырах, именуемых убежищами.
Не мешало бы послушать этого биохимика доктору Рэллэту. Идея нор-убежищ — его ведь идея.
Дернул же черт президента послать именно меня в эту поездку! Наши ультра, пожалуй, в самом деле не пустят меня в свои ракетные бункера, несмотря ни на какие его приказы.
Мы уже миновали первые боевые рубежи ракетных баз, расположенных в западных штатах, и летим дальше. В их бункерах ракеты "второго поколения" типа «Атлас» и «Титан», а президента интересуют огневые позиции межконтинентальных баллистических ракет "третьего поколения" типа «Минитмен», работающих на твердом топливе.
Под крыльями нашего самолета — пустынная равнина, покрытая огромными железобетонными плитами. Каждый клочок прерии просматривается тут с помощью телевизионных камер. Безлюдно вокруг, но стоит только прозвучать сигналу боевой тревоги, как придут в движение гигантские гидравлические подъемники и железобетонные плиты покрытия ракетных бункеров превратятся в колоссальные дверные створки, толщиной около метра и весом до двухсот тонн. Из пятидесятиметровой глубины тотчас же поднимутся покоящиеся там на опорных подушках баллистические ракеты, похожие на шариковые ручки фантастических размеров.
Зеленой ракетой нам подают сигнал к посадке.
И вот мы уже поднимаем сизую пыль с бетонных плит. Какой-то майор без особого почтения приветствует меня и просит следовать за ним.
На скоростном лифте опускаемся в чрево командного бункера — в его мозговой центр. Отсюда осуществляется контроль за ракетными эскадрильями при помощи пульта, напоминающего огромный электроорган.
Перед личным бункером генерала Фэйта меня довольно бесцеремонно предупреждают, что войти к начальнику ракетной базы я должен без сопровождающего меня адъютанта.
— Ничего не поделаешь, Гарри, — беспомощно развожу я руками и ободряюще похлопываю капитана Робертса по плечу. Порядок есть порядок. Подождите меня тут.
— О генерал Рэншэл! — приветливо восклицает Фэйт, устремляясь мне навстречу. — Давненько мы с вами не встречались, старина! Очень рад вас видеть!
Вот уж не ожидал от Фэйта такого радушия. Помнит, значит, что когда-то именно я привез в часть, которой он командовал, приказ о присвоении ему генеральского звания.
— Похоже, что президент послал вас пошпионить за мной, добродушно посмеивается Фэйт, кивая мне на кресло. — Боится, как бы я или кто-нибудь из моих молодцов не нажал на роковые «кнопки»?
— Ну, зачем же… — улыбаюсь я. — Ему просто хочется знать, какова готовность нашего глобального оружия к операции «Возмездие».
— А о каком возмездии можно говорить в наше время? — простодушно удивляется Фэйт. — Кто нанесет первый удар, тот и будет прав, и ни о каком ответном ударе, а следовательно, и о возмездии не должно быть и речи.
— Вот президент и хотел бы знать…
— Что еще знать? — бесцеремонно перебивает меня Фэйт. Он и так хорошо знает, что мы уже в состоянии нанести такой удар и медлить с этим просто рискованно — слишком велико напряжение… и соблазн.
— А разве кто-нибудь, у кого сдадут вдруг нервы, сможет один, без дублирования, нажать «кнопку»?
Я хорошо знаю, что никаких «кнопок» в железобетонных капсулах, в которых находятся пункты управления звеньями из десяти межконтинентальных баллистических ракет, не существует. Их заменяют ключи, вставляемые в гнезда пусковых панелей. Но, видимо, Фэйту больше по душе слово «кнопка», и я не хочу вносить своих поправок в его терминологию.
— Один не нажмет, конечно, — с непонятным мне раздражением произносит Фэйт. — Теперь все, к сожалению, дублируется. Но нервы могут сдать и у тех, кто подает команды из постов управления ракетными эскадрильями… Мы каждый день репетируем боевую тревогу, и в капсулах проделывают все, что требуется для запуска ракет. Однажды это может, конечно… Во всяком случае, не исключено… Да и кто знает — безумие или разум могут толкнуть на это?
Меня очень тревожат и речь и жестикуляция Фэйта. Смысл слов его путаный, а руки нервно дергаются все время. Особенно указательный палец. Будто непрестанно нажимает он какую-то невидимую кнопку.
— Так где же выход? — спрашиваю я, тоже начиная нервничать.
— Не знаю, не знаю… — совсем уже невнятно бормочет Фэйт. — Самым идеальным было бы, конечно, если бы какой-нибудь неврастеник решился наконец… И дело бы с концом! Ну, ну, генерал, я шучу! Да и неврастеников у меня не осталось. Каждую неделю медосмотр. Недавно, правда, один чуть не нажал… Психиатры его проморгали. Он был болен не по их специальности, так сказать. У него был рак в неизлечимой форме. И вот ему захотелось отправиться на тот свет не в одиночку, а со всей планетой…
— Вы же мечтали о таком безумце, — с трудом сдерживая раздражение, произношу я, чувствуя себя не в реальном мире, а почти на том свете.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
