— Получили вы обратно ваши деньги? — спрашиваетъ она.
— Да, благодарю, — отвѣчаю я холодно
— Я заняла у этого господина луидоръ, — обращается она къ моему сосѣду и затѣмъ объясняетъ ему, какъ я невѣжливо поступилъ, пославъ гарсона. Она обращается съ тѣмъ же ко всѣмъ, окружающимъ насъ; я, повидимому, глубоко оскорбилъ ее, и она ищетъ сочувствующихъ людей. Всѣ начинаютъ принимать въ ней участіе и комментировать «происшествіе». Я слышу слово «иностранецъ»; всѣ присутствующіе на сторонѣ дамы.
Пока все это происходитъ, мнѣ приходится сидѣть молча и не принимать никакого активнаго участія. Могу ли я съ моимъ жалкимъ репертуаромъ французскихъ словъ начать оправдываться? Я только подамъ поводъ къ насмѣшкамъ и рискую, чего добраго, быть выгнаннымъ изъ ресторана. Итакъ, мнѣ ничего больше не остается, какъ выносить все молча.
— Вонъ его! — крикнулъ вдругъ кто-то передо мной.
— Вонъ его! раздается вокругъ меня.
Я подзываю гарсона и расплачиваюсь. Покончивъ съ этимъ, я продолжаю спокойно сидѣть. Вокругъ меня разговоры принимаютъ все болѣе угрожающій тонъ.
Но въ это время дверь опять открывается и входитъ господинъ, котораго я знаю. Это докторъ Гольдманъ, корреспондентъ «Франкфуртеръ-Цейтунгъ». Онъ присаживается за мой столъ и спрашиваетъ, что здѣсь происходитъ. Я объясняю ему въ краткихъ словахъ все происшествіе. Онъ мнѣ сообщаетъ, что эта дама — знаменитая mademoiselle G. Онъ идетъ къ ней, почтительно снимаетъ передъ ней шляпу и говоритъ нѣсколько любезныхъ словъ. Шумъ моментально утихаетъ. Докторъ и я выпиваемъ по стакану вина, окружающіе начинаютъ смотрѣть наменясъ дружелюбіемъ. Какой-то господинъ спрашиваетъ у доктора, и докторъ отвѣчаетъ:
— Это русскій.
— Русскій, русскій, — проносится шопотомъ по всей залѣ.
Я спасенъ.
Передъ уходомъ изъ ресторана я получаю отъ mademoiselle G. букетъ фіалокъ.
Нѣсколько недѣль спустя, въ одномъ кіоскѣ для стрѣльбы въ цѣль во мнѣ признаютъ «русскаго». И хотя я стрѣляю самымъ жалкимъ образомъ, отовсюду раздаются возгласы одобренія, когда я изрѣдка попадаю въ доску.
VI
Où est la femme?
Вездѣ, въ исторіи этого народа, въ сердцѣ каждаго мужчины, во всей литературѣ. Ахъ, эта скучная, старомодная литература, какъ быстро она падаетъ тамъ. Нѣкогда, въ критическую минуту, во главѣ этого народа встала женщина. Войска повиновались ей, и она побѣдила. И теперь веей націей предводительствуетъ женщина. Она сидитъ высоко на конѣ и властвуетъ надъ всѣми, и конь ея взвивается на дыбы и дѣлаетъ шагъ назадъ. И вся нація слѣдуетъ за ней и тоже дѣлаетъ шагъ назадъ, назадъ, все назадъ.
Тщетно назначаютъ преміи за дѣторожденіе, тщетно пытается сенаторъ Беранже бороться противъ испорченности нравовъ, — побѣдителями являются абсентъ и порокъ. Прежнія воззрѣнія совершенно измѣнились, никто не знаетъ ни въ чемъ мѣры и ничего, рѣшительно ничего не стыдится. Уже во время революціи измѣнилась вся нація. Законъ запрещалъ казнить беременныхъ женщинъ, а бѣдныя женщины, такъ же какъ и знатныя дамы, отдавались въ тюрьмахъ первымъ встрѣчнымъ, чтобы только забеременѣть.
Во всевозможныхъ пивныхъ и кабачкахъ прислуживаютъ молодыя дѣвушки. Но настоящая профессія этихъ дѣвушекъ — ходить по улицамъ и заманивать мужчинъ въ эти заведенія. По воскресеньямъ мать такой молодой дѣвушки является навѣстить дочь; она гордится и хвастается тѣмъ, что дочь зарабатываетъ столько денегъ, и отправляется съ ней гулять. И братъ дѣвушки, солдатъ, пользуется каждымъ отпускомъ, чтобы посѣтить сестру. Видя ее въ обществѣ офицера, лейтенанта или капитана его роты, молодой солдатъ салютуетъ, польщенный вниманіемъ начальства, и думаетъ: «Какой важной дамой стала, однако, моя сестра. Она носитъ шелковыя платья, лакированныя ботанки и знакома съ моимъ лейтенантомъ».
Въ теченіе трехъ лѣтъ наблюдалъ я подобныя псторіи. Въ Quartier latin сплошь и рядомъ въ кабачки и пивныя являются возлюблешнія студентовъ съ грудными дѣтьми на рукахъ. И никто, положительно никто не возмущается этимъ. Напротивъ, всѣ почтительно разступаются передъ ними и уступаютъ имъ мѣсто. Это, быть можетъ, хорошій обычай и указываетъ на отсутствіе предразсудковъ. Прекрасно! Но, вѣдь, такимъ образомъ всѣ прежнія понятія оказываются, такъ сказать, перевернутыми вверхъ ногами…
Въ одинъ прекрасный лѣтній вечеръ я видѣлъ слѣдующую картину:
Парочка вышла изъ ресторана. Господинъ — какой-то офицеръ — сильно пошатывался и былъ въ намомъ веселомъ настроеніи. Но одѣтъ онъ былъ самымъ безпорядочнымъ образомъ, совершенно не по формѣ, съ саблей, прицѣпленной къ правому боку. Ахъ, этотъ лейтенантъ! Его возлюбленная, ужинавшая съ нимъ въ ресторанѣ, изъ шалости отрѣзала всѣ пуговицы у его мундира и прицѣпила ему саблю съ правой стороны. И вотъ онъ идетъ по улицамъ въ такомъ видѣ, громко распѣвая и пошатываясь. Это никого не шокируетъ и никого не возмущаетъ.
Развѣ не сказалъ кто-то когда-то: «Мы готовы къ войнѣ, во всей французской арміи нельзя найти пуговицы, которая была бы не на мѣстѣ».
Où est la femme? Повсюду и вездѣ.
Иногда эти люди для того, чтобы имѣть возможность среди всего этого женскаго шума и женской суеты спокойно поѣсть, вынуждены прибѣгать къ извѣстнымъ охранительнымъ мѣрамъ. Такъ, напр., во многихъ ресторанахъ, особенно въ такъ называемыхъ «Bouillons», женская прислуга должна, нанимаясь, принести съ собой свидѣтельство о томъ, что ей уже за 30 лѣтъ, такъ какъ полагаютъ — весьма, впрочемъ, ошибочно, — что въ этомъ возрастѣ онѣ оставятъ въ покоѣ посѣтителей, и тѣ, въ свою очередь, будутъ совершенно спокойно къ нимъ относиться.
VII
Ужинъ у кокотки, mademoiselle F
Мать этой дѣвицы — нормандка родомъ — издалека пріѣхала въ Парижъ съ цѣлью навѣстить дочь. Та, въ свою очередь, желаетъ оказать вниманіе матери и, вмѣстѣ съ тѣмъ похвастаться передъ ней своими знатными знакомыми. И вотъ онѣ устраиваютъ ужинъ и приглашаютъ друзей.
Собирается человѣкъ 8-10 гостей, между ними и monsieur R., любовникъ mademoiselle F. Онъ слыветъ за очень богатаго человѣка.
Mademoiselle F. шепчетъ во время ужина своему сосѣду справа:
— Пожалуйста, займитесь немного моей матерью.
Но сорокалѣтняя крестьянка ничуть не смущена этимъ блестящимъ собраніемъ и нисколько не нуждается въ томъ, чтобы ее занимали.
Она постоянно шепчетъ и пересмѣивается со своимъ сосѣдомъ, любовникомъ ея дочери. Вскорѣ вкусныя кушанья и хорошія вина производятъ свое дѣйствіе. Она все больше и больше оживляется и громко высказываетъ свое восхищеніе парижской жизнью. У нея широкій ротъ и сильно вздернутый носъ — настоящее типичное лицо авантюристки. Она становится все веселѣе, все предпріимчивѣе. Она заигрываетъ съ monsieur R., хлопаетъ его по плечу, опирается на него и громко кричитъ дочери, сидящей на другомъ концѣ стола:
— Не воображай, пожалуйста, что я уже совсѣмъ старуха!
На что monsieur R. вѣжливо возражаетъ:
— О, нѣтъ, madame, вы право еще можете помѣряться съ любой молодой!
Дочка начинаетъ ревновать.
Можно было замѣтить, какія она дѣлаетъ усилія, чтобы освободить monsieur R. изъ рукъ матери, но это ей не удается, такъ какъ, повидимому, monsieur R. нравится заигрываніе матери.
Mademoiselle F. приходитъ, наконецъ, въ ярость, блѣднѣетъ отъ злости и кричитъ матери:
— И какъ тебѣ не стыдно, мамаша!
Но мамашѣ совсѣмъ не стыдно, нѣтъ, нисколько. Сильная, здоровая крестьянка, пріѣхавшая изъ Нормандіи, вдругъ молодѣетъ здѣсь, въ Парижѣ.
— Подумай-ка, Эмильена, онъ подарилъ мнѣ луидоръ. Вѣдь это много денегъ, луидоръ. Твой другъ, должно быть, очень богатъ.
Дочь уже не въ силахъ владѣть собой, она совсѣмъ побѣлѣла отъ ревности и кричитъ:
— Уходите сейчасъ, да, вы оба — маршъ изъ моего дома!
И поспѣшно выскакиваетъ изъ-за стола.
Ужинъ прерванъ.
Monsieur R. старается помириться съ ней, они долго о чемъ-то шепчутся съ ней въ углу. Наконецъ, дочь успокаивается и, повидимому, прощаетъ все.
Но спустя нѣкоторое время monsieur R. и нормандка опять сходятся. Они даже не ждутъ того, чтобы гости разошлись, и потихоньку скрываются изъ гостиной.
Тогда у нашей прелестной хозяйки до того разбаливается голова, что она бросаетъ всѣхъ и все и ѣдетъ къ доктору!
Все здѣсь смѣшано: порокъ, продажность, добродѣтель, красота и сила.
1905
