Во дворе становилось все теснее, по мере того как подъезжали новые всадники. Прибыли и английские «гости» в плотном кольце охраны. Джудит заметила длинные волосы и бороды. Она была права – англичане и в самом деле напоминали стадо диких козлов, хотя Джудит вынуждена была признать, что такой искусной вышивки, как на их одежде, ей никогда ранее видеть не приходилось.
Богато одетый священник, архиепископ, как можно было судить по резному кресту на его посохе, разговаривал с двумя юношами, по-видимому братьями, – так они были похожи друг на друга. Рядом, с недовольным видом, возвышался на гнедом в яблоках коне красивый светловолосый юноша. Судя по его одежде редкого пурпурного цвета, он принадлежал к высшей знати. Джудит смотрела на него, пока его не заслонил всадник, чьи размеры и мускулатура были под стать его жеребцу.
Всадник был без головного убора, и ветер свободно трепал его светлые волосы с медным отливом. Борода была золотистого цвета, что заставило Джудит припомнить шутливое замечание Сибиллы. Какова эта борода на ощупь? Мягкая, как шелк, или жесткая, как метла? Кто он такой?
Едва задав себе этот вопрос, Джудит тут же решила, что не хочет знать ответа. Заложник ее дяди – это все, что нужно знать. Вдаваться в детали слишком опасно. Она скромно опустила глаза и не заметила быстрого оценивающего взгляда, который англичанин на ней задержал.
Изящно повернувшись, она последовала за матерью и сестрой к замку, ни разу не оглянувшись.
* * *
Это был Уолтеф Сивардссон, граф Хантингдонский и Нортгемптонский. Он сохранил свои титулы и владения только потому, что не сражался против Вильгельма в битве при Гастингсе. Однако это не означало, что новый король доверял ему или его товарищам.
– Хоть Вильгельм и объявил нас гостями, он не скрывал, что мы всего лишь пленники, – заявил Эдгар Ателинг, принц из древнего саксонского рода. – Позолоченная клетка все равно клетка.
Английские «гости» собрались в деревянном строении, которое отвели им на время пребывания в Руане. Хотя двери не охранялись, никто из заложников не сомневался, что любая попытка сбежать и добраться морем до Англии будет пресечена – скорее всего, с помощью копья.
Уолтеф налил себе вина в кубок из заранее принесенного кувшина. Пусть плен, но хозяева были щедрыми.
– Сделать мы ничего не можем, так давайте попробуем получить удовольствие, – сказал он, прикладываясь к кубку. Потребовалось время, чтобы привыкнуть к вкусу вина, но теперь Уолтефу уже нравилось острое, пощипывающее ощущение во рту. Он понимал, почему так злится Эдгар. В Англии многие считали, что Ателинг должен был стать королем. Его право на престол было весомее, чем у Гарольда Годвинссона или Вильгельма, но ему было всего пятнадцать лет, так что он не представлял для них угрозы.
– Ты думаешь, приятно пить эти помои? – презрительно спросил Эдгар.
– Надо привыкать, – сказал Уолтеф. В ответ Эдгар только фыркнул.
– Значит, ты считаешь, что, привыкнув ко всему нормандскому, добьешься своего? – воинственно спросил Моркар, граф Нортумберлендский. Рядом стоял его брат Эдвин, граф Мерсийский, внимательно прислушивался и, как обычно, молчал. Их союз с Гарольдом был непрочным, не признали они и Вильгельма Бастарда своим королем.
Уолтеф одной рукой пригладил свои буйные рыжие волосы, другой поднял кубок.
– Полагаю, лучше согласиться, чем отказаться, – заметил он, принюхиваясь к доносившимся из кухни аппетитным запахам. Он не желал ссориться с Моркаром, зная, что их размолвки на руку нормандцам.
– Будь осторожен, – тихо произнес Моркар, – однажды ты можешь согласиться на что-то, что не принесет тебе ничего, кроме беды.
Уолтеф сжал кулаки. С трудом заставил себя сдержаться.
– Когда-нибудь, – внешне спокойно заметил он, – но не сейчас. – Он снова наполнил свой кубок темным нормандским вином и осушил его. Он уже по опыту знал, что после четырех кубков почувствует приятное расслабление. После десятого кубка оно перейдет в отупение. Пятнадцать принесут беспамятство. Нормандцы хмуро смотрели на пьянство англичан, а король Вильгельм вообще часто воздерживался от вина. Поэтому Уолтеф предпочитал пить меньше, чтобы не видеть презрения в глазах короля, но в присутствии Моркара это не особенно получалось.
Отец Уолтефа, Сивард Могущественный, когда-то правил герцогством Нортумбрия, но он умер, когда Уолтеф был совсем маленьким, а такое беспокойное владение нуждалось в крепкой мужской руке. Сначала правил Тости Годвинссон, но он был настолько непопулярен в народе, что дело дошло до восстания. Его сменил Моркар Мерсийский, потому что девятнадцатилетний Уолтеф считался слишком молодым, чтобы управлять таким большим владением. С той поры прошло два года, и Уолтеф повзрослел достаточно, чтобы чувствовать недовольство властью Моркара, и тот это знал.
Уолтеф допил вино и подумывал, не наполнить ли снова кубок, когда раздался стук в дверь. Поскольку он находился ближе всех к выходу, Уолтеф откинул щеколду и увидел перед собой худенького мальчика лет десяти. Из-под выгоревшей русой челки смотрели глаза с рыжинкой. На нем была туника из хорошей голубой шерсти с искусной вышивкой, что говорило о его высоком происхождении.
– Милорды, скоро протрубят сигнал на ужин, и ваше присутствие ожидается в зале, – уверенно и четко доложил мальчик.
– А мы не смеем отказать «королю»? – ехидно вставил Эдгар Ателинг по-английски. – Даже если он посылает за нами ребенка.
Мальчик поднял удивленные глаза на Уолтефа. Тот положил ему руку на плечо и спросил по-французски:
– Как тебя зовут, парень?
– Симон де Санли, милорд.
– Он мой сын, – сказал подошедший управляющий двором Ричард де Рюль, переводя дыхание. Лицо нормандца было открытым и честным, с мелкими морщинками у серых глаз, волосы такие же выгоревшие, как и у сына. – Если господа готовы, я провожу вас в зал, – вежливо предложил он.
Уолтеф откашлялся и заявил:
– Кто как, а я готов. Я так проголодался, что могу съесть медведя. – Он размашистым жестом накинул на себя плащ из толстой синей шерсти, подбитой сверкающим белым мехом медведя, и подмигнул мальчику, – Это все, что осталось от последнего, которому не повезло со мной встретиться.
– Ха, да ты медведя видел только ручного и на цепи, – зло съязвил Моркар.
– Это только доказывает, что ты ничего обо мне не знаешь, – ответил Уолтеф и оглянулся на английских аристократов. – Я иду в зал, поскольку на одной гордости долго не протянешь, да и невежливо отказывать нашим нормандским хозяевам. «И глупо», – подумал он, но воздержался от высказывания. Как бы они ни были удручены своим нынешним положением, открыто выражать свое недовольство они не решались.
