Читаем без скачивания Пой, Изабель! - Шарль Эксбрайя

Она, очевидно, забыла, что не назвала своего имени и не дала адреса. Когда мы въехали в Сент-Этьен, незнакомка попросила остановиться на площади Бельвю. Я притворился удивленным:

– Может быть, довезти вас до дома?

– Нет, нет, лучше я выйду здесь. У меня назначена одна встреча, которую я не могу и не имею права пропустить. От нее зависит очень многое…

Я не удержался, чтобы не съязвить:

– А вы не боитесь, мадам, что ваш муж станет беспокоиться?

– Муж? Я ему сейчас же позвоню.

– Да? Но ведь вы говорили, что у вас нет телефона? До свидания, мадам!

Я остановил машину, открыл ей дверцу, попрощался и снова сел за руль. Не двигаясь с места, женщина продолжала стоять на тротуаре. Казалось, она не могла на что-то решиться. Наклонившись ко мне, она произнесла:

– Я, наверное, неточно объяснила насчет телефона…

– Это совершенно не имеет значения, мадам. До свидания.

И я включил скорость. Проезжая по улице Пасмонтье, я думал об этой странной попутчице: что же все-таки в ее словах было правдой, а что ложью. Но чтобы определить это, нужен был психиатр. И Изабель, о которой она так беспокоилась, существует ли она на самом деле, или она тоже из басни, как, возможно, крупное состояние, красивая вилла и машины, которыми якобы забит придуманный гараж.

Я ехал по Сент-Этьену автоматически, словно никогда и не уезжал отсюда. Когда это дошло до моего сознания, меня наполнило некоторое чувство гордости. Я проехал улицу Вальбенаут, двор Жорж-Надо, двор Созеа, проспект Освобождения и выехал на улицу Франсуа-Жийе, где заказал номер в гостинице "Черная лошадь".

Припарковав машину и оставив багаж в гостинице, я сразу же пошел в мужской лицей, находящийся неподалеку. В нем я когда-то учился, точней начинал свою учебу. Здесь ничего не изменилось. Консьерж, которому я объяснил сентиментальные причины, натолкнувшие меня вспомнить прежние шумные перемены, к моему удивлению, несмотря на время, пропустил меня посмотреть дворики и коридоры лицея. Мне показалось, что декорации моего детства почти не изменились. Старые стены пробуждали в памяти лица мальчиков, ставших мужчинами, которых я скорей всего уже не узнал бы при встрече. Остановившись посреди "двора почета", я пытался возобновить в своих ощущениях вкус того воздуха, который некогда наполнял нас воинственным духом. Из лицея я вышел с сознанием встречи с детством.

Поднявшись до площади Фурнейрон, я внезапно понял, что стою на границе квартала Крэ-де-Рош, где я вырос. Пройдя несколько десятков метров по улице Братьев-Шапп, я свернул направо, по улице Филипп-Блан, до площади Поль-Панлеве. Мной овладело неясное волнение. Казалось, что сейчас, именно сейчас, я оказался у себя дома. С площади Поль-Панлеве я пошел по улице Вечности. За улицей Вечности – Моя улица. Здесь я родился. Здесь умерла моя мать, и ее родители умерли тоже здесь. Я шел медленно, внимательно рассматривая все и не замечая прохожих. Мой взгляд был как-бы устремлен в другое время, и не знаю, каким чудом, но я явно услышал стук от работы басонных[3] станков,– давно пришедшего в упадок труда. Мне показалось, что я вновь стал мальчишкой. Углубленный в воспоминания, я как бы погрузился в серый шелк предвечерья, и понемногу город возрождался во мне, все больше мною овладевая. Словно лунатик, я шел, равняя шаг по шуму работающих станков. Остановившись перед "нашим домом" и всматриваясь в окна второго этажа, я приготовился крикнуть, как делал это раньше, возвращаясь домой после выполненного поручения. Но ставни моего дома закрывали прошлое, которому никогда не суждено было ожить.

Продолжая прогулку, на перекрестке улиц Вечности и Карон я почти столкнулся с пожилой женщиной. Чтобы она не упала, я придержал ее за руку. Мы стояли под окном какой-то кухни, ставни которой позабыли закрыть, и пока я извинялся, старуха со сморщенным лицом, на котором по-молодому ясно блестели глаза, не переставала разглядывать меня. Я уже был готов продолжить свой путь, когда она удержала меня за руку:

– Боже мой! Вы, случайно, не Шарль Лавердин?

Поначалу я был настолько удивлен, что ничего не смог ответить. Она заполнила возникшую паузу новым вопросом:

– Внук Лавердинов, которые держали позументную мастерскую по улице Вечности?

Я скорей пробормотал, чем ответил:

– Но… кто же вы?

– Так это действительно ты! Черт побери, как ты изменился! А ты помнишь Леони Шатиняк?

Конечно же, я помнил Леони Шатиняк! Она была самой старшей среди работниц моего деда.

– Леони…

Я обнял старушку за плечи и расцеловал в обе щеки. У нее заблестели слезы на глазах.

– Мой маленький Шарль… Боже мой, не может быть, чтобы это был ты?… Я уже не надеялась когда-нибудь тебя увидеть… Ведь я уже не первой молодости… Какими мы были и какими стали! Посмотри, как я осунулась и высохла.

– Ты живешь по-прежнему там же, Леони?

– Ниже на несколько метров. Я собственно вышла на вечернюю прогулку… и вот,– натолкнулась на тебя… А ты, малыш, где сейчас ты?

– Меня перевели в Лион, но я предпочел бы маленькую хибарку "у себя", в Сент-Этьене, в этом районе.

– Ты не женат?

– Нет.

– Тогда, мне кажется, я смогу помочь тебе найти то, что нужно. Позавчера, после мессы, Сюзанна Онесс говорила, что ищет постояльца в свою меблированную комнату. Это тебе, случайно, не подойдет?

– Где это?

– В самом начале улицы Вечности, почти на площади Панлеве.

– А что, если сходить туда прямо сейчас?

И мы пошли, рука об руку. Я с удовольствием слушал болтовню Леони, слова которой зажигали в моей памяти огоньки детства.

– Не обращай внимания на Сюзанну,– быстро говорила Леони,– она настоящая старушенция и не может без болтовни. Любопытней ее нет никого на свете. Тебе просто нужно будет сразу же поставить ее на место, и тогда она оставит тебя в покое. Я не очень тебя разглядела, Шарль, но, кажется, ты – вылитая мать… Благодарение Бога, ты не похож на отца, не хочу даже говорить об этом человеке…

Сидя на маленькой чистой кухне, я припоминал позабытые вкусы и запахи. А поев "дерунов", я окончательно почувствовал себя стефанцем. Пока Леони заваривала кофе, я рассматривал эту более чем скромную обстановку, думая о том, что мне тоже было бы приятно так жить. Как и полагалось, центральное место занимала чугунная печь, на горелке которой стояла горячая кофейница.

– Ты по-прежнему пьешь так же много кофе, Леони?

Она обернула ко мне улыбающееся лицо:

– Я никогда не расстаюсь с кофеваркой. Это моя лучшая подруга. Не знаю, как бы я жила без кофе. Ты был очень маленьким, и не помнишь как мы страдали в войну: сколько я выпила всякой гадости под видом кофе!

Думаю, никто не умеет готовить свиные потроха лучше. Она положила мне в тарелку вторую порцию, и пока я с усердием работал вилкой, она рассказывала о своей жизни, отмеченной праздниками, траурами, рождениями, редко – свадьбами. Почти все ее сверстницы уже умерли, их дочери, ставшие в свою очередь бабушками, даже не знали, кто такая Леони Шатиняк. С горечью она подытожила:

– Понимаешь, Шарль, не стоит переживать людей, из которых состоит твой мир. Ну, а что же было с тобой за это время?

Я рассказал о себе.

Около одиннадцати часов покинув свою старую знакомую, я пообещал заглянуть к ней при первой же возможности.

На улице царила ласковая ночь, освежаемая ветерком, который, казалось, долетал сюда прямо с гор. Я спустился по улице Карон и повернул налево, на улицу Руайе.Мое внимание сразу же привлекла толпа людей. Перед одним из домов стояли машины, среди которых я сразу же узнал машину полиции. Отодвинув в сторону нескольких зевак, стоявших перед домом, я спросил у жандарма, преграждающего вход:

– Что там случилось?

Он проворчал:

– Вас это не касается! Шли бы лучше спать!

– Комиссар Лавердин из Национальной Безопасности.

Он сразу изменил тон:

– О, извините, месье комиссар, я не мог знать… право же… Это супруги…

– А что с ними?

– Они покончили с собой.

Не знаю, почему я вмешался в эту историю, которая меня никак не касалась, и почему я не ушел спать, оставив ворчливого жандарма вместе с его постом. Нужно признать, что иногда судьба ведет нас по жизни, крепко держа за руку.

– Где это?

– На первом этаже.

На лестничной площадке соседи в ночной одежде живо обсуждали происшествие. Мое появление на какой-то миг прервало их бесконечную болтовню. Предъявив удостоверение, я прошел вовнутрь мимо еще одного жандарма. Здесь ожидали доктора. Вначале меня приняли за него, но мой коллега из первого округа, занятый этим делом, обнаружив ошибку, не счел нужным скрывать свое неудовольствие:

– Я думал, что это… а вы, собственно, кто, месье?

– Комиссар Лавердин из лионского ЮУП.