– Точно, – изрекла наконец бабушка. – Я своей памяти уже не доверяю, все записываю, хотя в этой квартире бывала.
– А я вас не помню, – посмела начать сопротивление Лидочка.
– Куда тебе, – согласилась бабушка. – Это Средний Тишинский?
– А что?
– Не тяни, отвечай, не задумывайся.
– Средний Тишинский.
– Дом сорок два, квартира двадцать?
– Правильно. – Надежда на то, что бабушка ошиблась квартирой, испарилась.
– Тогда ты мне скажи. – Бабушка вперила взгляд увеличенных сильными линзами выцветших глаз в лицо Лидочке. – Ты мне скажи, что могло случиться с Верой?
– С кем?
– С моей младшей сестрой Верой. Тысяча девятьсот двадцать первого года рождения.
– Никогда не слышала! – Но Лидочка испытала облегчение, потому что бабушка наверняка не была родственницей ее мужа и по крайней мере не претендовала на угол.
– Вот именно, – сказала бабушка. – Так мне все говорят.
– Может, вам чаю поставить?
Лидочка не смогла скрыть облегчения в голосе. Бабушка его уловила.
– Сделай, сделай, – согласилась она. – Ты меня не бойся, я тебя обо всем расспрошу, переведу дух, а потом обратно поеду. У меня других дел нет. Где у тебя удобства, покажи.
С каждой минутой бабушка все более вживалась в квартиру. Она демонстрировала чувство собственного достоинства, была естественна и дружелюбна настолько, что Лидочке начинало казаться: не она ли сама вторглась в чужой дом и намерена здесь навеки поселиться.
Лидочка покорно проводила бабушку до ванной, зажгла ей свет, потом прошла на кухню поставить чайник и услышала бабушкин голос.
– Ты чего фотографическую ленту на полу раскидываешь? Чтобы я наступила, да? А если я поскользнусь и шейку бедра переломлю – ты ж по больницам со мной намаешься!
– Господи! – воскликнула Лидочка и с чайников в руке бросилась в ванную. Эта пленка была плодом трех часов работы, трех часов под мелким дождем – Лидочка промокла, долго выслеживала кошку, которая вывела котят в разросшемся за домом кустарнике.
Бабушка встретила ее в дверях, брезгливо, как раздавленную гадюку, держа пленку за хвост. Пленка была безнадежно засвечена.
А бабушка немного, из вежливости, посокрушалась. Потом с удовольствием пила чай, не скрывая своего намерения переночевать. Оказалось, что зовут ее Любовью Семеновной и разыскивает она свою младшую сестренку Верочку, десятью годами ее моложе. Верочка, как выяснилось, жила когда-то, сразу после войны, в этой квартире со своим мужем. Тогда квартира была коммунальной. Три комнаты – три семьи. Мужа звали Купидоном. Это прозвище, как поняла Лидочка, было дано ему за малый рост, пухлость щек и общую подвижность. Сестры расстались в войну. Вера пошла на фронт медсестрой, там познакомилась и сошлась с Купидоном – он же Иван Макарыч Спесивцев, который состоял в том же госпитале при хозяйственной части, – и в сорок четвертом вышла за него замуж, но не по любви, а чтобы не быть боевой подругой. Как война кончилась, Купидон начал служить в Москве, они поселились в этой квартире, занимали в ней светлую комнату, напротив кухни, потом купили маленькую дачу. Неплохо жили. Любовь Семеновна приезжала к ним сюда в сорок седьмом, дорога неблизкая, а потом сестры что-то поссорились, даже трудно вспомнить почему. Вера была несчастлива с Купидоном, все грозилась бросить его, но не решалась, а он страшно ревновал и даже как-то чуть не убил из ревности. Еще бы, ему уже было за сорок, а Верочке, красавице, как березка молодая, меньше тридцати. После ссоры сестры и переписываться перестали. А годы тем временем неслись, щелкали, и набежало около сорока. Лет десять назад написала Любовь Семеновна своей сестре письмо, потом, в восьмидесятом, – поздравление с Первым мая, но ни ответа, ни привета. Решила, что та все сердится, хоть пора и забыть, – чего не бывает между родными! Но недавно Любовь Семеновна начала беспокоиться. Хоть не были сестры близки, к старости человек начинает искать родные души. И вот результат: Любовь Семеновна вышла на пенсию и поехала в Москву, поглядеть на сестру. А где она – одному Богу известно…
Старуха разбудила Лидочку на рассвете. Она встала до первых петухов и начала артиллерийскую подготовку – загремела на кухне посудой, готовила поесть.
– Вставай, Лидия, – крикнула она из кухни, – проспишь! Тебе на улицу иттить!
– Зачем? – спросила Лидия, не раскрывая глаз.
– Как так зачем? Кошку из аппарата щелкать, пленку-то ты вчера загубила, я, что ли, за тебя буду ползать по грязи, животных обнимать?
«Ну зачем я вчера откровенничала! И почему эта бабушка у меня живет?»
– Не пойду, – сказала Лидочка. – Черт с ней, с кошкой, дождик на улице.
– Ну, как знаешь. Тогда звони, как собиралась.
– Рано еще, все спят, семь часов.
– Спять, спять… Когда же они дело делают?
Бабка все знала, все понимала, но была актрисой, хитрила, переигрывала свою роль деревенской старушонки, ей эта роль нравилась, ведь нечасто удается получить бенефис на московской сцене.
До половины девятого Лидочка кое-как сопротивлялась бабушкиному напору. Затем принялась вспоминать, кто жил в Вериной комнате, когда сюда сменивались Берестовы. Странно, прошло всего семь лет, как Лидочка въехала в эту квартиру, а она уже забыла или, вернее, почти совсем забыла людей, которые жили здесь раньше.
Пока Лидочка разыскивала старую записную книжку, в которой должен быть телефон тех самых Свиницких, которые семь лет назад занимали комнату Купидона, бабушка ходила за Лидой хвостиком и сомневалась:
– А может, она не здесь жила? Тогда ведь иначе было – вот здесь в коридоре велосипед стоял. Ты велосипед помнишь?
– Не было велосипеда, Любовь Семеновна.
– А сундук был?
– И сундука не было. Поймите же, Любовь Семеновна, ваша сестра жила здесь почти сорок лет назад. Наверняка за это время сменилось не одно поколение жильцов.
– Так ты звони, Лида, не отвлекайся.
Наконец Лидочка отыскала книжку и в ней – телефонный номер Свиницких. Тогда, семь лет назад, обмен был сложным, так что находка телефона Свиницких была счастливой случайностью. Видно, Лидочке так хотелось избавиться от бабушки, что даже вещи кинулись ей на подмогу.
– Слушаю, – раздался в трубке сонный мужской голос.
– Простите, я вас не разбудила? – спросила Лидочка.
– Я все равно собирался вставать, – уклончиво ответил голос.
Лидочка вздохнула и продолжала, чувствуя себя убийцей:
– Вы меня, наверное, не помните, но семь лет назад мы с вами обменялись… Вы жили раньше в Среднем Тишинском?
– Калерия! – Голос зазвучал глуше. – Тебя бывшие обменщики требуют.
В трубке щелкнуло. Видно, мужчина положил ее.
– Не желают признаваться? – спросила баба Люба. – Сами задевали Верку, а сами…
– Сомневаюсь, что они в чем-то виноваты.
В трубке возник другой, показавшийся отдаленно знакомый голос. Оказывается, за семь лет память о нем не совсем выветрилась.
– Меня зовут Лидия Кирилловна… – начала Лидочка, но тут же голос в трубке ее перебил:
– Как же, как же… неужели не помним? Мы вас помним. Вы еще нашу люстру себе оставили. Ну как она, светит? – словно речь шла об отданной на воспитание девице.
– Спасибо, – сказала Лидочка. – Люстра в порядке. А я хотела узнать, известно ли вам такое имя…
– Вера Семеновна Спесивцева, – подсказала бабушка Люба. – А то мы Тяжные.
– Боря! – раздалось в трубке. – Ты знал Спесивцеву? Она жена режиссера, да?
– Нет, она жила в вашей комнате после войны.
– Боря, ты помнишь, кто жил у нас после войны?.. Вообще-то он не может знать, потому что сначала я сюда прописалась, а потом он. Он три года никак не решался оставить свою Милочку. Ну ладно, два, это уже теперь неважно. Я ту комнату в шестьдесят третьем получила и буквально три года жила одна, не зная, что со мной случится завтра, вы представляете…
– Значит, Веру Семеновну вы не помните?
…Потом Лидочка дозвонилась и до других жильцов, до тех, кто занимал до обмена большую комнату. Они тоже не смогли припомнить ни Веру, ни ее мужа. У третьих телефона не было.
– Значит, не живая, – уверенно, даже с каким-то облегчением сказала бабушка Люба. – Иначе бы весточку подала. Ну как можно родной сестре весточку не подать?
– Хорошо, – сказала Лидочка, которая не любила оставлять дела недоделанными. – Пошли в ЖЭК.
В домоуправлении, хоть там Лидию Кирилловну знали, добыть какие-нибудь сведения оказалось нелегко. Старые домовые книги уже ушли в архив, а в тех, что велись с шестидесятых годов, никаких следов Спесивцевых не оказалось.
Бабушка Люба робела в домоуправлении перед накрашенными девочками, дергала Лидочку за рукав и шипела:
– Ну пошли, что ли? Бог дал, бог взял, понятное дело.
– Давайте подумаем, – сказала Лидочка учительским голосом паспортистке Шурочке. – Бесследно человек исчезнуть не мог. Прежде чем поднимать дела в архиве, поглядим, нет ли другого пути, более простого.
