занавески и приносит со двора смех и голоса.
Тело умирает, но она не чувствует боли. Внуки не поверят. Её тело — сухое, почти неподвижное, вроде бы воплощает победу смерти над жизнью — деформированный сустав, сведённые спазмом кисти рук, изъеденная пролежнями спина — медсестра качает головой и морщится, обрабатывая раны, — глубокие складки у рта, будто часть лица парализована. Она уже не говорит, только язык слегка шевелится.
Но боли — нет. Есть аромат бугенвиллий и миндаля. Она прикрывает глаза — и на веки ложится нездешний закатный свет.
Мёд и молоко под языком моим. Она шевелит языком. Сладко.
Она улыбается.
* * *
Аня играла в Иерусалим.
Она хотела вернуться. Нет, не на самолёте и не длинным путём — через Афины и Хайфу. Девятилетний ребёнок знает более надёжные и быстрые способы.
На дорожке за школой — там, где бегают стометровку, — кто-то пролил белую краску. На асфальте осталось пятно неправильной формы. Шли дожди, выпадали снега, пятно бледнело, края его расплывались. Аня почему-то знала, что это портал. Она никому не говорила, но если в нужную минуту нужного дня встать на это пятно, зажмуриться, сжать кулачки и сильно-сильно захотеть… можно оказаться в белом городе, стекающем с холмов, побежать, затеряться в лабиринте, пролететь вихрем — мимо лавок со специями и глиняными мисками, трогать шершавые бока гранатов, пить чай из узких стаканов, вдыхать аромат фа-ла-фе-ли, слушать звуки — Аня уже знала слово «фо-не-мы» — певучего языка, шеш, шева, шмонэ, тайша… или тэйша?
Её завораживала буква «ш».
Аня стояла на дорожке зажмурившись.
Она понятия не имела, что станет делать в Иерусалиме одна — в девять, десять… двенадцать… пятнадцать лет. После восемнадцати она перестала волноваться. Она могла взять билет на самолёт — в любое время.
Она прожила счастливую жизнь.
чрево твоё — ворох пшеницы, обставленный лилиями
У неё было — есть — много детей. Несчётно больше — внуков.
На корешки книг падает медовый свет. Детские крики во дворе стихли. Уже вечер.
Книги на полках: она стала детским писателем и всю жизнь рассказывала маленьким людям о том, что взрослые считают невозможным, а дети — о, дети знают правду.
Тсс, писала она между строк: это будет наш секрет. Паром и поезд не нужны, когда очень хочется попасть в белый город, стекающий с холма.
Они с Игорем много путешествовали. Они были в Индии, в Таиланде, в Китае, почти во всех европейских странах. Они были и в Израиле. Она снова прикоснулась пальцами к Стене — и снова услышала, что всё хорошо, что ей не о чем просить.
Ре-патри-ация — поиск нового отечества, но ей было незачем искать новое отечество. Разве может быть у ребёнка два отца — биологически?
Я сошла в ореховый сад посмотреть на зелень долины, поглядеть, распустилась ли виноградная лоза, расцвели ли гранатовые яблоки
Она шла по белому городу и улыбалась, Игорю тогда показалось, будто солнце превратило её волосы в золотой ореол. Как нимб, заворожённо подумал он.
Это будет наш секрет, сказала ей Стена, это будет наш секрет, кивнула она.
* * *
— Вы посмотрите на крестец… там пролежень — до кости. Она страдает. У вашей бабушки нереальная сила воли, но ни одно тело не может выдержать такой боли. Врач выписал рецепт. Пластырь с наркотиком не поможет, нужно что-то большее. Она должна уйти в мире, понимаете?
Медсестра чеканила слова, будто отсчитывала сдачу медными монетками. Раз, два, пять. Она знала своё дело.
Она была права. За закрытой дверью комнаты лежала бабушка, самый дорогой им человек, — и бабушкино тело невыносимо страдало. Да, морфин — билет в один конец, но разве вся жизнь не ведёт в единственном направлении?
Хлопнула дверь. Медсестра ушла.
Они посидели немного. Лиля вздохнула и взяла рецепт.
— Я схожу в аптеку.
Рита кивнула, Артём встал.
— Я проверю, как она. Вдруг уже…
Не было нужды заканчивать фразу.
Ветер развевал занавески, в комнате что-то неуловимо изменилось. Цветочный аромат наполнил пространство, закатный свет был повсюду — в каждом углу, на кружевной салфетке под телевизором, на вышитой подушке, на золочёной раме картины.
Мёд и молоко, почему-то вдруг подумал Артём, мед и молоко под языком твоим — откуда это? Он перевёл взгляд на кровать и застыл.
Там было — не могло быть — не было — нет — он моргнул —
Тело взрослого человека, очертаниями напоминавшее бабушкино, оставило на кровати ямку.
Но — как это могло случиться? — самого́ тела не было.
Бабушки — не было.
Артём беспомощно огляделся. Ветер бросил в окно порцию детского смеха.
Внезапно стало страшно и сладко, ноги подкосились, и Артём рухнул на колени у кровати.
Бельё пахло — не смертью, не разлагающимся телом; незнакомый цветочный аромат стал ещё сильнее.
Так пахнет цветущий миндаль, вспомнил Артём.
* * *
Она бежала по белому городу, стекающему с холма, и смеялась, она струилась вместе с ним то вверх, то вниз, она могла проникать в любое помещение, быть запахом — любым, звуком — любым. Она взмыла к персиковым облакам, а потом стала темнотой в щели между золотыми камнями Стены, она чувствовала прикосновения пальцев — взрослых, детских, своих и чужих — во все времена.
Она вернулась, чтобы больше не уезжать, потому что паромы и поезда не нужны перед лицом смерти, нет — перед лицом того, что больше, чем смерть, того, что
…тсс, это будет наш секрет.
