Читаем без скачивания Западня Данте - Арно Делаланд

Марчелло скатал в комок сценический костюм, валявшийся теперь неподалеку за занавесом, и перечитал еще раз доставленное ему письмо с печатью, подписанное неким Вергилием, обещавшим снабдить его сведениями чрезвычайной важности. Опасность грозила самому дожу. Марчелло намеревался отправиться к Эмилио Виндикати завтра же: нужно было как можно скорее поставить в известность Совет десяти о том, что затевалось. Но в данный момент он мог только проклинать свою беспечность.

Он точно знал, что больше никогда и никуда не пойдет.

И даже не увидит начало следующего дня.

Марчелло оглушили, избили и привязали к деревянным доскам. Находясь в полубессознательном состоянии, он различил копошащуюся возле него фигуру в капюшоне, лица которой не мог разглядеть. Взгляд упал на молоток, гвозди, копье и терновый венец — и на странный стеклянный инструмент, поблескивающий у посетителя в руке. Марчелло пришел в ужас.

— Кто… Кто вы такой? — с трудом выговорил он пересохшими губами.

В ответ раздался лишь сардонический смех. Затем до слуха какое-то время доносились лишь дыхание чужака, спокойное и глубокое. Неизвестный продолжал привязывать Марчелло к деревянному сооружению, отбросившему вскоре на пол тень в форме креста.

— Вы… Вы Дьявол? Химера, да?

На мгновение фигура в капюшоне повернулась к нему. Марчелло тщетно пытался разглядеть черты скрытого во мраке лица.

— Значит, вы и впрямь существуете? Но я думал, что…

Снова раздался смех.

— Vexilla regis prodeunt inferni[2]… — произнес незнакомец.

Голос его, серьезный и устрашающий, казался замогильным.

— Ч-что?

— Vexilla regis prodeunt inferni… Мы займемся вами как следует. Сперва я закончу, потом мы поднимем вас прямо здесь, на этой сцене. Возрадуйтесь, мой друг. Нынче ночью вы сыграете свою самую значительную роль.

С этими словами незнакомец взял молоток и два длинных острых гвоздя. Глаза Марчелло в ужасе округлились.

— Что вы собираетесь…

— Vexilla regis prodeunt inferni, Марчелло Торретоне!

Он приставил гвоздь к одной из прочно привязанных ног Марчелло… и его сжимающая молоток рука взметнулась вверх.

— Не-е-ет!!!

Марчелло вопил, как никогда в жизни.

Близились знамена владыки ада.

Франческо Лоредано с озабоченным лицом быстро шагал по коридорам Дворца дожей.

«Необходимо любой ценой заполучить этого человека».

Франческо был одним из патрициев, прошедшим все ступени государственной лестницы. Придя к власти в 1752 году, он был дожем вот уже четыре года. Молодые венецианские аристократы с двадцати пяти лет готовились к государственной службе. Двери Большого совета по праву открывались перед ними. Франческо был одним из таких молодых людей. Работая во благо Венеции, он изучил все тонкости государственного управления, впитывая эту науку от старших. Совершенно необходимая для государственного деятеля вещь с учетом того, что конституция республики была главным образом устной. Как правило, послы приводили с собой сыновей, чтобы познакомить их с основами дипломатии. Некоторым молодым патрициям, так называемым барбарини, избранным по жребию в день святой Варвары, дозволялось присутствовать на заседаниях Большого совета до достижения ими положенного возраста. Таким образом государственные служащие позволяли своим отпрыскам на практике изучать функционирование всех институтов власти. Для отпрысков аристократических семей карьера была расписана заранее: Большой совет, сенат, синьория, посольства, Совет десяти, вплоть до должности прокуратора, сиречь дожа, верховного владыки Венеции. Такая политическая культура представляла собой краеугольный камень могущества республики, возвысившейся во многом благодаря талантам ее представителей, даже если расчеты венецианских аристократов оборачивались порой провалом. Союз дожей с Флоренцией против Милана, скрепленный тремя веками ранее мирным договором в Лоди, позволил Светлейшей содействовать свободе Италии, одновременно сохраняя собственный независимый статус. Помимо посольства в Константинополе, наиболее престижного, Венеция имела большие представительства в Париже, Лондоне, Мадриде и Вене. Раздел Средиземного моря между турками и католическими флотами, слегка уменьшивший ее господствующее положение в Леванте, также позволил Венеции укрепить свое положение. Хотя и не республика породила политику, но, будучи хозяйкой морей, центром пересечения культур и виртуозом двуличия, она дала миру представителей аристократии, не уступавших таким итальянским символам, как Макиавелли с его «Государем» или флорентийское семейство Медичи.

Франческо в полной мере обладал прагматизмом, талантом публичной фигуры и ловкостью в ведении дел — торговых, юридических, дипломатических или финансовых, — являясь достойным наследником аристократического венецианского духа. Шагая по коридорам дворца с письмом в руке, он в который уже раз подумал, что быть дожем Венеции — отнюдь не синекура. Очередной дворцовый страж поднял алебарду, давая ему пройти, и снова принял положенную стойку. «Совет десяти прав, — размышлял Лоредано. — Действовать нужно быстро». Начиная с XII века атрибутика дожей не переставала усложняться. Свидетельства тому знамя святого Марка — символ инвеституры[3], службы после заутрени по каролингским[4] обычаям, византийский балдахин и пурпур, корона, поддерживающая шапочку дожа. Но при всем том венецианцы всегда тщательно следили, чтобы правитель города не смог узурпировать власть. Его полномочия, сперва ограниченные лишь моралью общины Венеции, были вскоре введены в определенные рамки синьорией — ассамблеей правящей элиты города. И поныне самые могущественные семейства, начавшие в свое время экспансию полуострова, обеспечили себе приоритет в принятии важных решений. Хотя Венеция и тщательно оберегала себя от всех форм абсолютной монархии, государство при этом жестко обозначало границу между так называемым народовластием, продлившимся лишь миг, и влиянием этих семейств, которым город был обязан своим процветанием.

Как и все венецианцы, Франческо тосковал по золотому веку, времени взлета Венеции и ее колоний. В ту пору он мог бы быть если и не единственным капитаном на борту, то по крайней мере одним из активных деятелей грандиозного мероприятия, именуемого завоеванием. Безусловно, он наслаждался своим титулом и церемониалом, окружавшим его персону. Но иногда ощущал себя узником своей должности, rex in purpura in urbe captivus*[5] — король в пурпуре, в городе — пленник… Когда его провозгласили дожем в соседней базилике, он предстал перед ликующей на площади Сан-Марко толпой, прежде чем ему вручили рогастый чепчик на верхней ступени лестницы Гигантов. Но едва его успели провозгласить дожем, как он вынужден был дать клятву никогда не превышать данных ему прав, — «обещание», которое ежегодно зачитывалось вслух и точно обозначало его полномочия.

Таким образом, Франческо, избранный пожизненно, правомочный участник всех советов и хранитель главнейших государственных секретов, являлся благодаря своей должности воплощением власти, могущества и процветания Светлейшей. Он возглавлял Большой совет, сенат, Совет сорока, а в приемные дни заседал вместе с шестью представителями своего Малого совета, принимая прошения и жалобы. Каждую неделю он посещал одну из трехсот магистратур, которые насчитывала Венеция. Проверял происхождение и рост вкладов, утверждал баланс общественных финансов. И это не считая многочисленных визитов и официальных приемов. На самом деле у дожа практически не было личной жизни. И такой безостановочный марафон частенько подрывал здоровье старцев — поскольку дожем становились не раньше шестидесяти лет — в связи с чем сочли необходимым приделать к трону в зале Большого совета обитую бархатом перекладину, позволявшую его светлости слегка вздремнуть, когда оная светлость была уже не в состоянии следить за дебатами.

Франческо, шагая по дворцу, вошел в зал Большого совета, где находились портреты всех его блистательных предшественников. При других обстоятельствах он бы задержался, как иногда делал, чтобы найти в лицах этих былых дожей некие признаки символического родства. Он поразмыслил бы о Циани, судье, советнике, подеста[6] Падуи, самом богатом человеке в Венеции, которого «новые» семьи, разбогатевшие в период венецианской экспансии, в конечном итоге отстранили от власти. Посидел бы перед портретом Пьетро Тьеполо, судовладельца и торговца, герцога Крита, подеста Тревизы, бальи[7]Константинополя, который не только способствовал созданию сената и отредактировал городские статуты в 1242 году, но и активно восстанавливал венецианское единство, насаждая там и тут владычество Венеции. Прежде чем покинуть зал, Франческо прошел мимо портрета дожа Фальера, чья судьба оказалась весьма незавидной: недовольный всемогуществом аристократии, он мечтал вернуться к народовластию и мобилизовал народ. Его казнили. И Франческо подумал, что оставит после себя и как будут вспоминать о его деятельности во главе республики.