Я упиваюсь восхищением и изумлением — в том, чего мне так мучительно недоставало прежде. Но этого мне мало. Страстные и сомнамбулические взоры, жаркий шепот, признания в любви, сразившей наповал, с первой секунды — всё это радует и воодушевляет, но не более. Не ради этой щекочущей нервы мишуры чужих чувств затрачиваю я каждый раз столь колоссальные усилия, творя свой облик.
Я не просто сижу в барах и кафешках, потягивая коктейль или текилу (вкуса, которых, как и следовало ожидать, совершенно не ощущаю). Я выискиваю глазами его — моего мужчину. Моего заветного человека.
Мне недостаточно чужой любви, обращенной ко мне. Я хочу гореть, шептать и задыхаться в ответ. Хочу, чтобы мне с той же силой сносило голову и бешено гнало кровь по жилам.
Да-да, кровь…
Мне нужно, как воздух (привычка к штампам, от которой никуда не денешься: именно воздух в последнее время мне совсем без надобности), взаимное головокружение.
Такое встречается редко, очень редко.
Но эти редкие моменты бытия стоят всех затраченных мною усилий, всех долгих дней и месяцев ожидания.
Взгляд, брошенный в полутьме — украдкой, искоса. Мгновенно зажженная кровь — в обоих, разом — словно лужица бензина от непотушенного окурка.
Несколько необязательных фраз — головокружение мешает как следует расслышать слова, их смысл ускользает… да и нет в них иного смысла, кроме извечного: «Это ты? Ты!..»
Бокал вина на двоих, подаренная роза или орхидея — «черная роза в бокале золотого, как небо, аи». Медленный танец. Нет ничего лучше, ничего трепетнее и оглушительнее первого танца и первого поцелуя…
Потом мы выходим вместе — в ночь. Я не люблю гостиницы, мотели и, тем более, съемные комнаты с чужими простынями и кашляющими за тонкой стенкой хозяевами.
Ночь мы проводим на берегу моря. А если не сезон или непогода — в угнанной машине. Я выбираю самую просторную и удобную. Отключить сигнализацию и завести мотор особого труда для меня не представляет. Главное — убедить спутника, что мы не совершаем ничего плохого. Мы и впрямь не делаем ничего плохого — угнанный автомобиль в целости и сохранности отыскивают на следующий день, поскольку нам нет нужды уезжать далеко.
Разумеется, под открытым небом несравненно лучше, чем в машине. Поэтому лето — моя излюбленная пора, а маленькие поселки на побережье теплого моря — излюбленные места прогулок.
Мне не нужна физическая страсть — радости плоти, как и вкус коктейля, и удовольствие от отличного ужина — для меня не существуют. (Возможно — пока, возможно, это ещё впереди.) Но я отдаюсь ему — безудержно, безоглядно, со всем вдохновением, со всеми умениями из полузабытой Кама-сутры — чтобы полнота его счастья, его головокружения и сладкого сумасшествия была абсолютной.
* * * * * * *
Их было немного. Хватит пальцев, чтобы всех перечислить, — на одной руке.
Двое догадались, кто я. Один — молча оделся и ушел, и я не знаю, что с ним стало впоследствии. Другой сошел с ума в течение двух минут, у меня на глазах.
Никогда не забуду этой картины: как меняется лицо человека — умное, жесткое, нервное — стремительно седеют волосы, заполняются белесой мутью глаза, речь превращается в судорожные обрывки, полные невнятного ужаса и дикой тоски.
И тот и другой были первыми. Я учусь на своих ошибках. Начиная с третьего, я прилагала все силы, все навыки и умения, чтобы подобного больше не произошло. И мне это удавалось.
Трое остальных просыпались абсолютно счастливыми. И моя записка, придавленная округлой галькой или нанизанная на рычаг передач, ласковая, поверхностно-торопливая, не омрачала их счастья: они были совершенно уверены, что найдут меня и безумное, ирреальное счастье будет длиться и длиться…
Я ускользала на рассвете. Нет, ещё раньше — в предрассветных сумерках. Когда сон наиболее крепок, а солнечные лучи — мои главные враги и разоблачители — ещё не протянулись из облаков над морской гладью.
На меня нельзя смотреть при дневном свете. Тот, сошедший с ума, увидел меня на рассвете — я замешкалась, медля уходить, любуясь его пушистыми ресницами и резкими бровями, полуулыбкой, раскинутыми в истоме руками с выпуклыми веточками вен и совершенно дивным оттенком юной кожи — смуглым, розовеющим от крови и первых солнечных лучей.
Он слишком резко проснулся.
Я не успела ни отпрянуть, ни отвернуться.
* * * * * * *
Но если совсем честно — а есть ли смысл обманывать себя или кого-то ещё? — я не знаю, что стало с теми тремя, что крепко спали в тот миг, когда я прощалась с ними.
Надеюсь, они живы-здоровы.
Надеюсь, их рассудок не помутился.
Но вполне допускаю, что их любовь ко мне оказалась такой сильной и неожиданной, подобной цунами, что их разум не выдержал. Или же — не вынесла их воля к жизни, и они покончили с собой.
Не знаю, не знаю…
И, честно говоря, не стремлюсь узнать.
Я не демоница, не посланница преисподней. Я не желаю зла тем, кому выпало редкое счастье (чудовищное несчастье) попасться на мои ненасытные, жадные очи.
К тому же и мне каждое расставание дается нелегко — долго прихожу в себя, восстанавливаю дыхание, выздоравливаю от каждой страсти.
Все дело в том, что за время своей жизни в плотном теле я очень изголодалась по любви. Она не была короткой, моя земная жизнь — полвека с лишним, но любви — счастливой, взаимной — было отпущено до обидного мало. Жалкие крохи. «Ста часов счастья», как поется в песне, у меня бы не набралось.
Два недолгих романа, закончившихся разрывом, унижением и не утихавшей с годами болью. Безрадостный брак по схеме «встретились два одиночества», продержавшийся всего семь месяцев.
И всё.
И всё!..
Месяцы и годы депрессии, апатия и тоска, балансирование на грани психушки и самоубийства…
От нехватки банального «женского счастья» и хронического одиночества я углубилась в эзотерику. Прочла десятки мудреных книжек. Стала отшельницей, сухой и безмолвной, «не от мира сего».
В пятьдесят шесть лет я благополучно и быстро перешла в мир иной посредством обширного инфаркта. (Помню, последним земным чувством было огромное облегчение.) И вот тут мне пригодились почерпнутые из эзотерических книжек знания и умения — благодаря им я стала кем-то вроде блоковской Незнакомки.
Дежавю — думаю, мои возлюбленные жертвы и просто посетители ночных баров испытывали это чувство: мимолетное ощущение чего-то знакомого и чудесного, уже случавшегося когда-то давно.
Поскольку вряд ли найдется человек, который бы не знал, с детства или отрочества, это дивное и странное стихотворение.
И медленно, пройдя меж пьяными,Всегда без спутников, одна…
* * * * * * *
Труднее всего имитировать биение сердца и теплую кровь. Поначалу у меня долго не получались необходимые 36,6 градусов. Либо меньше — и тогда мужчины вздрагивали от моих ледяных прикосновений. Либо перебор — и тогда собеседники, беря, словно невзначай, за руку, испуганно спрашивали, нет ли у меня лихорадки.
И ещё — я, кажется, уже говорила об этом — не имея навыков профессионального скульптора, очень трудно творить нос. Идеально красивый, породистый, с тонкой переносицей и маленькой горбинкой.
Все остальное относительно просто.
