-- Что он там бормочет? -- обратился он к своему вахмистру, старому Кочерге. -- Беду, что ли, на нас накликает? -- Оставьте его, пан, -- хмуро ответил Кочерга, -- это Божье дитя... Теперь для Влодека не было другого названия. Так звали его и отцовские хлопы, и шляхта, и даже суровые, ничего не знавшие, кроме коня и сабли, казаки, которым приходилось бывать в самом замке. II. У Свентицкого происходил секретный разговор с двумя его офицерами, называвшимися, впрочем, так совсем не потому, чтобы они когда-нибудь состояли в этом звании. Один из них был присужден к смертной казни в Варшаве за разбой, но бежал, подкупив стражу; история другого была еще более мрачная, как он сам признавался, старательно, однако, всякий раз, обходя подробности. Но когда он начинал крутить ус и, ворочая желтыми белками, говорил: -- "Да, всякое бывало ", -- то всем было ясно, что жизнь его прошла не без приключений, о чем свидетельствовали также бесчисленные рубцы от сабельных ударов, сплошь покрывавшие его лицо. Теперь эти господа служили Свентицкому. Они в совершенстве знали военное искусство и, участвуя в последних предприятиях своего патрона, были самыми точными исполнителями его воли, не уступая ему ни в мужестве, ни в ловкости и даже превосходя его свирепостью. -- Вот что, -- обратился к ним Свентицкий: --меня зовут в Варшаву и, конечно, не для того, чтобы сделать сенатором; вас тоже не пожалуют в полковники... Я хочу уйти в Пруссию, только не с пустыми руками... Поняли? Но они, очевидно, привыкли понимать его с полуслова. -- У нас все готово, --ответили они, кладя руки на эфесы своих сабель. -- А на кого пан хочет ударить? -- На монахов, что в Глуховке, -- ответил Свентицкий, и его глаза, острые и холодные, как полированная сталь, остановились на них и, казалось, хотели проникнуть им в самую душу. Они переглянулись. -- Гм... -- проговорил один из них, -- я знал одного монаха, который по пятницам ел жареную колбасу и пил мед... Тут он остановился, ожидая какого-нибудь замечания со стороны своих слушателей. Но те хранили молчание. Тогда он продолжал: -- Конечно, мед не грех, потому что он от пчелы, но какой же он монах, если ест по пятницам свинину?.. Ваша милость, разумеется, изволили слышать о пустыннике Иосифе?.. Он живет в такой хижине, что в ней совестно было бы поселиться даже самому последнему нищему... Кроме того, он спит в гробу и питается кореньями. Но, ведь, не его же грабить поведете вы нас? Свентицкий поглядел на него, шевельнул усами и ничего не сказал. "Офицер" крикнул и добавил: -- Хотя, конечно, по здравом рассуждении, и этот пустынник... Свентицкий сделал жест нетерпения. -- Будет! -- произнес он, сурово сдвигая брови, -- Я не грабитель, ты это запомни раз навсегда. Если я живу саблей, то и многие так поступают. Впрочем, я на тебя не сержусь, и так как ты уже достаточно теперь подготовил свою душу благочестивым размышлением, то сейчас же отправляйся в Гамонь к Кастырке и скажи ему, что в монастыре все уже готово, и ночью я отопру его казакам ворота. Больше ничего. Сам потом вернешься домой. Твой товарищ поедет со мною... Или, быть может, он думает об этом иначе?.. А?. Он бросил быстрый взгляд в сторону второго своего офицера. -- Я никогда ничего не думаю, -- ответил этот последний. -- Я -- слуга, а вы--пан; я--рука, а вы--голова; рука не отвечает за то, что думает голова... -- Finis coronat opus [конец венчает дело]. -- прибавил от себя Свентицкий. -- Идите. "Офицеры" ушли. Свентицкий, действительно, сговорился с одной казачьей бандой, скрывавшейся под предводительством старого сотника Кастырки в окрестных буераках, ограбить вместе монастырь, при чем сам Свентицкий, явившись в монастырь, куда он всё-таки имел доступ, как поляк и католик, должен был ночью отворить казакам монастырские ворота. В монастырь, однако, пан Ромуальд собирался теперь с другой целью.... Только он держал про себя свои мысли. Он был слишком осторожен и испытан жизнью, чтобы доверится кому бы то ни было, даже своим "офицерам ". Пан Ромуальд решил предать казаков... У него уж и план был готов, как уничтожить всю Кастыркину банду, если того захочет настоятель монастыря и примет его условия, т. е. заплатит ему за предательство... Это было проще и верней. Слух о его злодеяниях уже дошел в Варшаву, и его варшавские друзья тайно писали ему, что сам король хмурит на его брови... Одно время пан Ромуальд совсем собрался, было, в Пруссию, но тут подвернулся Кастырка с своим предложением разгромить Глуховский монастырь. И пана Ромуальда сразу осенило... . Одним ударом он надеялся купить забвение своим прежним преступлениям; он рассудил справедливо, что защита монастыря против казаков, несомненно, будет поставлена ему в заслугу перед Церковью и государством. Казаки были "схизматики", --значит, враги католической Церкви и враги государства, как казаки. Кроме того, пан Ромуальд надеялся и хорошо "заработать на этом деле... "Отпустив "офицеров", Свентицкий стал и сам готовиться в путь. Он не надел ни своей брони, ни своего шлема. Он рассчитывал прибыть в монастырь к вечеру, а в таком вооружении его могли и не пустить в позднее время: он и в монастыре был хорошо известен... В конце-концов, конечно, он все-таки добился бы свидания с настоятелем, но он не хотел; лишних проволочек. И он приказал подать слуге свой и обычный домашний костюм. Только под ним он надел кольчугу и пристегнул саблю у пояса. Также велел он одеться и офицеру, которого брал с собой Полчаса спустя, из ворот замка выехали три всадника, Двое из них были в обыкновенном дорожном платье и производили впечатление слуги и господина, отправляющихся куда-нибудь неподалеку; третий, по-видимому, воин, с мушкетом и пикой, казалось, собрался на войну. Сначала все трое ехали вместе потом тот, который был вооружен, повернул в сторону и погнал коня в степь, по направлению к лесу, синевшему на горизонте; двое других легкой рысью поехали по Большой дороге. Сумерки сгущались; над степью клубился туман. Было тихо. Только откуда-то издали чуть слышно доносился благовест. По Днепру далеко слышно, и это, может-быть, благовестили к вечерне в Киеве. Всадник, бывший, судя по костюму, слугой, снял шапку и перекрестился: -- Помогай нам, Боже!.. -- прошептал он. Скоро всадники совсем скрылись вдали, окутанные вечерним туманом... Благовест стих. Огромная красная луна показалась из-за леса. Наступала ночь. * * * Свентицкий все обдумал и
