Читаем без скачивания Капитализм (сборник) - Олег Лукошин

– До Раифы.

– А-а-а… Да, туда часто туристы ездят.

Когда Максим поравнялся с бурлаками, затянули они «Дубинушку».

– Э-эх, дубинушка, ухнем!.. – гортанно, надрывно.

– Э-эх, зеленая, сама пойдет… – в землю смотрят, сквозь зубы поют.

С теплохода тут же расфуфыренная бабенция в мегафон закричала:

– Уважаемые бурлаки, согласно инструкции, с которой вы все ознакомлены, вам не разрешается исполнять песню «Дубинушка». Администрация теплохода предлагает спеть вам песню “We will rock you”. Она зажигательная, темповая и удивительно удачно ложится на тяговопотужные движения. Отдыхающие с удовольствием подпоют вам. Валера, включи, пожалуйста, минусовочку.

Забили барабаны, зазвучала музыка. Туристы на корме вскинули руки кверху и завопили:

– We will, we will rock you!!!

С воодушевлением пели, жизнерадостно.

А бурлаки молчали. Ни звука не издали.

– Блин, в бурлаки, что ль, податься, – мечтательно и одновременно горестно высказался мужичок в трех метрах от Максима. – Говорят, они хорошие деньги гребут.

– Я пытался, – определенно горестно ответил ему товарищ, – не взяли. Туда без блата не устроиться.

Максим сидел и молча смотрел бурлакам вслед. Восхитило его их молчаливое упорство. Суровая стойкость этих людей поражала.

Волна горячего стыда вдруг крепко обдала его с головы до пят.

«Мужики трудятся, их уважают, – закрутились в голове мысли, – а ты людей обираешь. Скользкая мерзкая пиявка, вот ты кто».

На газовые прииски

В жаркую летнюю ночь скончался дед. Семья была рада: все и так удивлялись, почему он так долго не умирал. Ну наконец-то кровать освободится, обрадовались родители Максима. Дети хоть узнают, что это такое – не на полу спать.

На гроб денег не нашлось. Хитрый Дениска предложил завернуть деда в старую рваную простыню да так и похоронить.

– Скажем, что он ислам перед смертью принял.

Родителям предложение понравилось. Мать отца в бок локтем пихнула: смотри, мол, какой башковитый растет! Я всегда говорила, что если кто и станет человеком, так это Денис.

Отец только крякнул в ответ: разве спорю я.

Так и сделали. Вырыли могилку в пятьдесят сантиметров глубины, спихнули туда дедушку да быстренько закидали грунтом. В холм палку воткнули, чтобы не забыть, где он лежит.

Счастье, как и несчастье, одно в дом не приходит.

На следующий день поступило письмо от старого отцовского друга. Тот звал его в Сибирь, на газовые прииски – деньгу заколачивать. Сам уже три года, как там работал. Было в письме сказано: «В роскоши купаюсь».

Ну, отец, само собой, засобирался.

– Все, Вер, – сжимал он кулаки и сотрясал ими воздух, – закончилась черная полоса в моей горемычной жизни. Сейчас я им всем кузькину мать покажу!

Мать ему молчаливо улыбалась.

– Скоро Денис бурсу закончит – работать пойдет, – продолжал отец. – Вовку после девятого сразу на работу гони – все равно толка из него не выйдет, он тупой. Ну, и я присылать буду. Мы еще поживем!

Настена засомневалась, что бывают такие газовые прииски.

– Газовые – месторождения, а прииски – золотые, – влезла она в разговор старших.

Умный Денис возразил ей:

– Папин друг использовал образное сравнение, чтобы подчеркнуть высокие заработки в этой отрасли.

– Вот так-то! – врезал ей подзатыльник брат его Вовка.

Настя заплакала и убежала.

А отец поехал в Сибирь.

– «Газпром», – шептал всю дорогу, – «Газпром»…

Пенсионерская правда

– Отец, – подсел Максим к седому ветерану в коричневом пиджаке и шляпе с полями, – вот ты объясни мне: почему народ добровольно согласился сменить справедливое общественное устройство на несправедливое?

Ветеран сидел на скамейке, держал в руках трость, на затертом пиджаке покачивались желтые кругляшки медалей. Испуганно поднял на Максима слезящиеся глаза.

– Раскумекай мне, батя, – вопрошал Максим, – что есть такого в этом капитализме, что так вот сразу обезоружил он целую страну?

Ветеран крякнул.

– Ну, – начал он сдавленным голосом, – тяжело живется пенсионерам. Но с другой стороны, и президент, и губернатор свои прибавки к пенсии делают. Спасибо им за это.

– Ведь это не просто экономическая формация, – поражался Максим. – Изменились люди, в худшую сторону изменились. Скурвились, озлобились. Нет сейчас человека настоящего.

– Тут главное, – шамкал губами ветеран, – главное, чтобы молодые о стариках не забывали. Вот я в магазин прихожу, молоко покупаю, а продавщице бы взять и сказать: «Дедушка, давай я тебе пакет этот в авоську положу». А какая и до дверей бы проводила. Вот бы нам приятно было.

– Вот так представишь, как дальше будут развиваться капиталистические реалии, и ужас охватывает. Опустошение и озлобление – ничего иного простому народу не оставлено.

– Или вот скамейки взять, – бормотал пенсионер. – За три дома отойти пришлось, чтобы свободную найти. А что, домоуправление больше не работает, что ли? Тяжело им два камня да деревянную перекладину у подъезда поставить? Не хотят работать! Вот она где, загвоздка!

– Да как работать-то, как, объясни мне! Даже бурлаком без блата не устроиться. Я не представляю, что надо сделать, чтобы стать инженером. Только людей грабить остается. Но не хочется мне грабить, пойми!

– Я о лекарствах и не говорю, – входил в раж дед. – Мне как инвалиду льготные полагаются. Так ведь днем с огнем их не сыщешь! Где вот они, настоящие капиталисты, чтобы стариков лекарством обеспечить? Капитализм – ничего, пусть будет капитализм, раз ничего другого нет, только не хотят у нас люди работать. Не хотят.

Максим осекся. Взглянул на старика пристальнее.

«Так, значит, принимаешь ты капитализм?»

Лихорадочно вгляделся он в медали: «40 лет Победы», «50 лет Победы», «60 лет Победы». Одни юбилейные.

«А где же боевые, батя?»

Поднялся он на ноги.

– Да не ветеран ты никакой! Потому и капитализм в душу запустил! Поэтому и не крепки идеалы твои! Поэтому и рад ты губернаторским подачкам!

– Или вот транспорт, – произносил старик. – Разве пенсионеры не заслужили сидений с подогревом…

Не то, понимал Максим, не то. Не опора эти люди, не стержень. Нельзя их больше в расчет принимать.

Денежка

На дело они с Сидишником пошли. Тяжело, нутро ноет, мыслям неспокойно. Вспомнились слова из «Капитала»: «Труд – это процесс, который совершается между человеком и природой. В этом процессе человек своей деятельностью опосредует, регулирует, контролирует обмен веществ между собой и природой».

Вскрыли дверь. Вошли.

Сидишник в зале орудовал, Максим в спальню полез. Сидишник – любитель техники, всегда ее забирает. У него и свои каналы сбыта есть. Технику любит, а музыку отстойную слушает. Лохопоп какой-то.

В шкафу Максим ковыряется. Нехитрый тайничок в белье отыскался быстро, но оказалась там всего пятисотрублевая купюра. Тухлая хата.

– Дяденька! – услышал вдруг сзади.

Вздрогнул. Обомлел даже.

За спиной стояла девочка лет пяти. И кулачок к нему тянула.

– Возьми денежку! – ладошкой маячит. – Денежка хорошая, круглая.

Совсем что-то плохо Максиму стало.

– Что там? – подскочил на звуки Сидишник. – Эге, откуда она вылезла?

– Не заметил, – отозвался он. – Может, на кухне была.

– Денежка, – повернулась девчушка к Сидишнику. – Ты хотел денежку? Одна всего, но не жалко.

– Ну-ка, ну-ка, – присел тот на корточки. – Сколько тут у тебя?

Девочка разжала ладошку и опустила в ладонь Сидишника двухрублевую монету.

– О, как раз двух рублей на трамвайный билет не хватало! – обрадовался тот.

А Максима злость вперемешку со стыдом взяла.

– Отдай ей деньги, – выдавил он.

– Зачем? – вскинул на него глаза Сидишник.

– Отдай! – заорал Максим и бросился на напарника с кулаками.

И бил его, и бил еще, и хотелось бить его целую вечность, и радовалась душа Максимки.

Сидишник сбросил его на пол и принялся молотить в ответ.

– А еще я польку-бабочку танцую, – доносился писклявый голосок девочки.

Каюк банде

– Так, – мрачно выслушал отчет Сидишника Черепан. – Значит, вот как все повернулось. Значит, такой вот праведник в наших грешных рядах завелся. Из-за двух рублей товарища избил.

Испытующе взглянул на Максима, тот взгляду не поддался и продолжал смотреть гордо.

– Он мне больше надавал, – ответил.

– Правильно сделал. Что это вообще за жалость в тебе проснулась? Если хочешь выжить в капиталистическом мире – никакой жалости!

И, уже удаляясь, добавил:

– Месяц на хлебе и воде. Ни копейки с дел не получишь.

Понял Максим в тот момент, что заблуждался и в нем, и в других пацанах, и вообще во всей лихой бандитской жизни.

Ночью видение ему было. Сон очень уж явственный.

Пришел к нему Великий Капиталист. Он не представился, но Максим как-то сразу вдруг понял: это и есть он самый, Великий Капиталист. В черном фраке, в цилиндре, с тростью, страшный и омерзительный.