воля Аллаха», – с притворной вежливостью улыбнулся коротышка. – Пока же воля Аллаха не простирается даже на то, чтобы скрыть все заплаты на твоём халате.
– Да, халат у меня весь в заплатах! – не уступал старик – Но внутри я – богач!
– Ты богач?! – не унимался коротышка. – Да твои стихи на тюркском, подобны вою шакалов или рёву диких верблюдов в пустыне! Только стихи на на фарси достойны звучать в стенах великолепного дворца нашего светлого хана!
– Посмотрим! – ухмыльнулся в ответ старик.
Всё с той же ухмылкой он подошёл к столику, на котором стояли напитки и угощения, щедро плеснул себе в чашу щербета и с наслаждением отпил глоток.
– Знаешь, почтенный, что сказал великий султан Саллах-ад-дин магистру рыцарей франков, подав тому чашу со щербетом, когда магистр попал в плен к султану после битвы при Хаттине?4 – едко спросил коротышка.
– И что же? – спокойно поставил чашу на столик старик.
– Великий султан Салах-ад-дин сказал: «Пей, ибо это твой последний глоток»– со значением продекламировал коротышка. – Затем великий султан приказал отрубить голову магистру франков, – закончил он с затаённой угрозой.
– Кто эти люди? – не удержался я и спросил у своего хозяина. – И почему они спорят с такой яростью?
– Поэты, – спокойно ответил мне купец Рахматулло и принялся охотно объяснять дальше:
– Тот высокий старик – Али Ахмад. Он пишет стихи на тюркском языке под тахаллусом5 Бухари – Бухарский. А коротышка по имени Абдулло пишет стихи на фарси, потому что считает, что только на этом языке достойны звенеть созвучия рубаи и газелей. Его тахаллус…
Но купец Рахматулло не успел познакомить меня с тахаллусом коротышки, потому что сзади раздался насмешливый голос, говоривший на нашем языке, но в то же время как-то иначе:
– О, теперь, я знаю, в чём разница между стихотворцами в моей стране и в вашей! У нас стихи пишут чиновники, верно служащие Сыну неба и законам Поднебесной, а у вас склочники и бездельники, не просыхающие в самом дешёвом кабаке!
Мы обернулись, дабы взглянуть на того, кто осмелился нарушить мир ханского дворца такими дерзкими словами, и увидели китайца невысокого роста в ярком халате. На голове у китайца была маленькая шапочка, украшенная коралловым шариком.
– Наши поэты воспевают разлуку с родными местами, а ваши разлуку с продажными девками! – продолжил он тем же насмешливым тоном.
– О, безусловно, досточтимый посол, – подскочила тут к китайцу какая-то дама лет сорока пяти в роскошных одеждах. – Безусловно, ваши чиновники очень любят свою службу и своего государя. Быть может, потому что им очень сложно найти причину, чтобы отказаться от неё! Слыхала я, что когда-то вами правил император Чжу-Юань-чжан6. Так вот один чинуша до того не хотел идти с докладом к вашему императору, что предпочёл претвориться сумасшедшим! А как, вы спросите меня, доказать, будто ты сошёл с ума?! – расхохоталась женщина прямо нам в лицо. – Не знаете… вот этот чинуша, к примеру, начал на глазах посланцев императора пожирать траву, росшую у его дома, словно скот! Так что я не знаю, досточтимый посол Чжан, или ваши чиновники так не любят службу или так любят траву!
Я заметил, что лицо посла Чжана приняло землистый оттенок. Он немного помолчал прежде, чем, наконец, нашёлся с ответом:
– Что ж, почтенная ханша, когда над нами царствовал император Хунъу вашими землями правил хромой амир Тимур. Насколько мне известно, он любил строить башни из человеческих тел и голов…Зачем? Неужели хотел по отрубленным головам и изуродованным трупам подняться на вечное синее небо?
– Не знаю, как до неба, а до ваших голов наш великий амир не успел дотянуться своим мечом, – процедила сквозь зубы женщина.
Затем она подошла близко к поэтам, которые в это время приумолкли, и отчитала их:
– А вы тоже хороши! Позорите наш дворец перед иностранными гостями своей перепалкой. Расшумелись, словно крикливые вороны! Далеко же вам до удода царя Сулеймана!
– Вы знаете, почтенная Гюльбахар-ханым, ваших уколов я не боюсь! – осмелился возразить женщине Али Ахмад по прозвищу Бухари.
Глава вторая, в которой поэт Бухари вкушает сладость почестей и горечь смерти
Меня порядком утомила вся эта перепалка, поэтому я едва ли не с радостью услышал трубы глашатаев, давших сигнал о приходе великого хана. Войдя в зал в сопровождении пышной свиты, хан уселся на трон. Это был молодой ещё человек лет двадцати пяти с редкой, клочковатой бородкой. Его голова казалась слишком маленькой для сидевшего на ней зелёного тюрбана с изумрудом и павлиньим пером. Женщина, столь разумно поставившая на место китайского посла, и отчитавшая поэтов, заняла место по правую руку от хана на маленьком троне. Также по правую руку от владыки Бухары, чуть поодаль расположился человек с жёстким, волевым лицом лет сорока. Мы все, не исключая и китайских послов, пали ниц перед троном:
– Мы рады приветствовать великого хана и его благородную тётушку Гюльбахар-ханым! Пусть здравствует и верная тень хана – почтенный визирь Ибрагим-бек! – раздалось сразу несколько голосов.
– Вот та женщина по правую руку от хана его тётушка? – удивлённо шепнул я на ухо своему господину.
– Да, – ещё более тихим голосом ответил он. – Мать светлого хана умерла при родах, отец умер, поранившись на охоте, старший брат утонул при переправе через реку, когда его караван направлялся в Мекку. Так что кроме тётушки Гюльбахар-ханым, сестры его покойного отца, у него никого и нет!
Я потрясённо поднял глаза на великого хана. Может быть в жизни, он испытал такое же одиночество как я или купец Рахматулло?
А хан тем временем заговорил:
– Султан Хуссейн Байкара в Герате окружил себя жемчужинами из числа стихотворцев, наиярчайшая из которых несравненный Алишер-бек, чей тахаллус Навои, Мелодичный, – начал хан. – А чем мы хуже? И в нашей Благородной Бухаре отыщутся стихотворцы под стать Лутфи или Навои7, – продолжил повелитель, и в голосе его можно было различить нотки неудовольствия, будто бы поэты нашего города скрывали свои таланты назло самому великому хану. – Но сегодня мы отобрали лучших, дабы стихи их прозвучали во всей красе в нашем райском дворце.
– Лучших из лучших, – вставил визирь Ибрагим-бек. Он говорил, словно бы шёпотом, но так, чтобы его голос услышали все.
Но великий хан, казалось, пропустил слова визиря мимо своих царственных ушей и заговорил дальше:
– А самому сладкозвучному из соловьёв Бухары даруем мы по окончании состязания слиток золота размером с верблюжью голову! Почему с верблюжью голову спросите вы, о, великие стихотворцы? – осведомился хан, усмехнувшись в
