Читаем без скачивания Галaтeя - Мигель Сервантес

Два друга

Все пастухи столь мелодично на инструментах своих заиграли, что одно наслаждение было их слушать, и в тот же миг, словно в ответ им, божественною гармонией зазвучали хоры великого множества птиц, ярким своим опереньем сверкавших в густой листве. Так шли некоторое время пастухи, пока не приметили давным-давно прорытую в горе пещеру, находившуюся совсем близко от дороги, а потому они явственно различили звуки арфы, на которой играл некий пещерный житель, и тут Эрастро, прислушавшись, молвил:

- Остановитесь, пастухи! Сегодня, кажется, все мы услышим то, что я вот уже несколько дней мечтаю услышать, а именно - пение одного милого юноши, который недели две тому назад здесь поселился и ведет столь суровую жизнь, какую, по моему разумению, в его молодые лета вести не должно, и когда мне случалось проходить мимо, до меня доносились звуки арфы и до того сладкое пение, что мне хотелось слушать его еще и еще, однако ж всякий раз я заставал лишь конец песни. И сколько я ни заговаривал с юношей и сколько ни старался войти к нему в дружбу, обещая сделать для него все, что только в моих силах, он так и не сказал мне, кто он таков и что принудило его в столь юные годы полюбить одиночество и бедность.

Рассказ Эрастро о юном отшельнике вызвал и у других пастухов желание узнать, что с ним приключилось, и они порешили сперва подойти так, чтобы он их не увидел, к пещере и послушать его пение, а потом уже начать с ним разговор. И тут им посчастливилось найти укромное место, где они, оставшись незамеченными, и прослушали все, что пребывавший в пещере под звуки арфы выразил в этих стихах:

Хоть чист я перед ними - бог крылатый

И небеса злорадно

Меня карают пыткою ужасной.

Нет отклика на стон мой безотрадный,

И, горестью объятый,

Горe взношусь я мыслями напрасно,

О жребий мой злосчастный!

Какие чары превратить сумели

Жизнь, бывшую доселе

Отрадой для меня, в такую муку,

Что смерти протянуть готов я руку?

Себе постыл я тем, что муки ада

Терплю, а грудь стенанья

Мои не рвут, узилища земного

Не покидает слабое дыханье.

Которому пощада

Оказана судьбой моей суровой.

И вот приходит снова

Надежда лживая и вновь мне силу

Дает нести страданий груз постылый.

Жестоко небо: множа суток звенья,

Оно нам умножает и мученья.

Увы! Сердечные терзанья друга

Мне душу размягчили,

И тяжкое я принял порученье.

О горькая тщета моих усилий!

О мрачная услуга!

О смешанное с радостью мученье!

К другим на удивленье

И щедр и благ бессмертный сын Венеры ,

Ко мне же свыше меры

Он скуп и полон милости холодной.

Но то ли друг претерпит благородный?

Как часто наши лучшие порывы

Кончаются смятеньем!

Так платишь ты за них, судьба лихая.

О бог любви! Ты также с наслажденьем

Глядишь, как дни тоскливо

Влачит влюбленный, чуть не умирая.

Тебя я проклинаю!

Пускай твои охватит крылья пламя

И твой колчан, стрелами

Наполненный, пускай сожжет, а стрелы,

Что не сгорят, в твое вопьются тело.

Каким обманом, хитростью какою,

Каким путем окольным

Ты мною овладел, коварный гений?

Как мог я стать предателем невольным

Своих благих стремлений?

Что было мне обещано тобою?

Что я смогу в покое

Свободным созерцаньем насладиться

И на твои деянья подивиться.

Меж тем, о лжец, мне шею

Ты цепью, чувствую, сдавил своею.

А впрочем, не тебя винить мне надо,

Я сам всему виною:

Я не дал твоему огню отпора,

Я допустил, чтоб вышел из покоя

И, руша все преграды,

Поднялся ветер, гибельнее мора.

Теперь по приговору

Разгневанного неба умираю.

Но я боюсь, лихая

Судьба моя не даст, чтобы могила

Мои страстные муки прекратила.

Бесценный друг мой, Тимбрио любимый,

И ты, моя врагиня,

Прелестнейшая Нисида, несчастья

И счастье смесь вкушающие ныне!

Какой разлучены мы

Звездой жестокой, чьей бездушной властью?

Увы, перед напастью

Бессилен смертный! В тяжкое страданье

Вмиг может превратиться ликованье,

Как после дня погожего, сметая

Красу его, приходит ночь глухая.

На что мы можем в жизни положиться?

Царит над нами всеми

Закон непостоянства. Вдаль несется

На легких, быстролетных крыльях время,

И вслед за ним стремится

Надежда тех, кто плачет и смеется.

А ежели прольется

С небесной выси милость, - благотворна

Лишь тем она, кто, непритворной

Сожжен любовью, дух свой ввысь возносит;

Другим она скорей лишь вред приносит.

Я, боже, возношу благочестиво

Свои ладони, взоры

И все души измученной порывы

В надзвездный край, который

Плач горький превращает в смех счастливый.

Вместе с последними звуками жалостной песни из груди пребывавшего в пещере отшельника вырвался глубокий вздох; тогда пастухи, убедившись, что он умолк, тотчас вошли все вместе в пещеру и увидели сидевшего в углу, прямо на жестком камне, милого и приятного юношу лет двадцати двух, в домотканой одежде, босого, подпоясанного грубой веревкой, заменявшей ему ремень. Голова у него свесилась набок, одною рукой он держался за сердце, другая же была бессильно опущена вниз. Найдя его в таком состоянии и заметив, что, когда они вошли, он не пошевелился, пастухи догадались, что юноше дурно, и они не ошиблись, ибо, вновь и вновь возвращаясь мыслью к своим несчастьям, он почти каждый раз доходил до обморока. Как скоро к нему приблизился Эрастро и взял его за руку, он очнулся, однако же вид у него был до того растерянный, словно он припоминал тяжелый сон, каковые знаки немалой печали опечалили вошедших, и тут Эрастро сказал:

- Что с вами, сеньор? Какая печаль теснит измученное ваше сердце? Не таитесь, - ведь перед вами тот, кого не устрашат никакие муки, лишь бы вас ему избавить от мук.

- Не в первый раз, любезный пастух, обращаешься ты ко мне с этим предложением, - слабым голосом заговорил юноша, - и, верно, не в последний приходится мне от него отказываться, ибо судьба устроила так, что ни ты не можешь быть мне полезен, ни я, при всем желании, не могу воспользоваться твоими услугами. Прими же слова мои как дань благодарности за твою доброту, и если ты еще что-либо желаешь знать обо мне, то время, от коего ничто не скроется, скажет тебе даже больше, чем мне бы хотелось.

- Если вы предоставляете времени удовлетворить мое любопытство, - возразил Эрастро, - то подобное вознаграждение чрезмерно щедрым назвать нельзя, оттого что время, к нашему прискорбию, выдает самые заветные тайны наших сердец.

Тут пастухи принялись наперебой упрашивать юношу, чтобы он поведал им свою кручину, особливо Тирсис, который, приводя разумные доводы, объяснял ему и доказывал, что нет такого горя, коему нельзя было бы помочь, разве что смерть, гасительница человеческих жизней, преградит нам путь. К этому он присовокупил еще и другие доводы, после чего упорный юноша согласился удовлетворить всех, кто желал выслушать его историю, и обратился к пастухам с такими словами:

- Приятные собеседники! Хотя мне надлежало бы прожить остаток дней моих без вас и провести его в более строгом уединении, однако ж, дабы знали вы, сколь дорого мне ваше участие, решаюсь я рассказать вам все, что почту нужным, - рассказать, как довела меня своенравная Фортуна до того жалкого положения, в коем я нахожусь ныне. Но как час теперь должен быть довольно поздний, злоключениям же моим нет числа и, прежде нежели я кончу свой рассказ, нас может застигнуть ночь, то лучше нам всем отправиться в деревню; я намеревался пойти туда завтра утром, но могу совершить этот путь и сейчас: ведь мне все равно нужно быть в вашей деревне, - там я достаю себе пропитание, - и дорогой я поведаю вам, как сумею, все мои горести.

Слова юного отшельника всем пришлись по душе; взяв его с собою, пастухи неспешным шагом двинулись по направлению к деревне, и тут несчастный начал рассказ о своих невзгодах:

- В старинном и славном городе Хересе, коего жители особым покровительством Минервы и Марса пользуются , родился Тимбрио, отважный кавальеро, чьи добродетели и величие духа было бы мне весьма затруднительно описать. Довольно сказать, что то ли редкая его доброта привлекла меня к нему, а может статься, таково было влияние светил небесных, только я приложил все усилия, дабы сделаться самым близким его другом, и небо явило мне столь великую милость, что вскоре многие, словно забыв, что его зовут Тимбрио, а меня - Силерьо, стали называть нас просто два друга , мы же, всюду появляясь вместе и оказывая взаимные услуги, старались оправдать это название. Так, в неописуемой радости и веселии, проводили мы юные свои годы, то выезжая в поле, на охоту, то в городе, в потехах досточтимого Марса участие принимая , как вдруг случилась одна из многих бед, коих свидетелем поставило меня безжалостное время, а именно: у друга моего Тимбрио произошла крупная ссора с одним могущественным кавальеро, жителем того же города. Дело кончилось тем, что честь кавальеро была задета, и Тимбрио, дабы умирить яростную вражду, уже вспыхнувшую между их семьями, принужден был уехать, оставив письмо, в коем он уведомлял своего недруга, что когда тот, как истинный кавальеро, захочет потребовать у него удовлетворения, то найдет его в Италии, в городе Милане или же в Неаполе. Раздоры между семьями обоих тотчас утихли; решено было, что оскорбленный кавальеро, Прансилесом именовавшийся, вызовет Тимбрио на смертный и честный бой и, выбрав подходящее место, даст ему знать. Тогда же решилась и моя участь, ибо в то самое время, когда происходили эти события, меня сразил жестокий недуг, так что я почти не вставал со своего ложа и по этой причине не мог сопровождать Тимбрио куда бы то ни было, - Тимбрио же перед отъездом, к немалому своему огорчению, со мною простился, взяв с меня слово, что как скоро я окрепну, то отправлюсь в Неаполь, и с тем он и уехал, оставив меня в столь глубоком горе, что мне не под силу будет теперь его описать. Однако ж спустя несколько дней, едва желание видеть его превозмогло мою немощь, я, не теряя ни минуты, отбыл. И, дабы сделать мой путь возможно более кратким и верным, судьба в виде особой удачи послала мне четыре галеры: они стояли у славного острова Кадиса оснащенные и готовые к отплытию в Италию. Я сел на одну из них, и благодаря попутному ветру в скором времени мы могли уже различить очертания берегов каталонских. А как морское путешествие несколько утомило меня, то, когда наше судно причалило к ближайшей гавани, я, удостоверившись прежде, что нынче ночью галеры никуда отсюда не уйдут, в сопровождении одного моего приятеля и слуги сошел на берег. Однако еще не наступила полночь, как моряки и путешественники, видя, что безоблачное небо предвещает тишину или попутный ветер, во время второй вахты, дабы не упустить благоприятного случая, подали знак к отплытию, в мгновение ока выбрали якоря, погрузили весла в тихую воду и подставили паруса дуновению легкого ветра. И все это, повторяю, с такою поспешностью было проделано, что, сколько я ни торопился, а все же к отплытию опоздал и остался стоять на берегу, мучимый досадой, которую способен понять лишь тот, кто побывал в моем положении, ибо под рукой у меня не оказалось многого из того, что необходимо путешественнику, желающему двигаться сушей. Полагая, однако ж, что от сидения на берегу большого проку ждать нечего, рассудил я за благо возвратиться в Барселону: Барселона - город большой, думалось мне, - быть может, мне посчастливится встретить там человека, который снабдит меня всем, чего мне недостает, распоряжение же об уплате долга я перешлю моему доверенному лицу в Хересе или в Севилье.