— Смотри, маленький Фома неверующий! — сказал отец, хваля его за отвагу.
— Фома неверующий. Фома неверующий! — закричали дети.
— Отец, а кто такой Фома неверующий? — посерьезнев, спросил Хенн.
— Это… Это есть такая притча про недоверчивых людей. Когда-то давным-давно жил человек. Он никогда никому и ничему не верил, за это и прозвали его в народе Фомой неверующим. Вот и наш маленький пес никак не поверит, что в пальто спрятался Хенн. Потому я назвал его Фомой, — пояснил отец.
— Фома, Фома! — засмеялись дети.
Так и получил щенок себе вторую кличку — Фома. С этого дня Хенн и Калью стали называть его Фомок-Дружок или просто Дружок, а по мере взросления — Фомка. Только Анни продолжала называть его Дружком. И со временем щенок свыкся с обеими кличками, словно зная, что у хорошего дитяти много имен.
Народная мудрость гласит: не одежда красит человека. Так и с именами. Щенок быстро сообразил, что на школьном дворе есть и другие животные, у которых по несколько имен. При школе был огород, а за ним небольшой, поросший кустарником выгон. Огород возделывали все, кто работал в школе. Самую трудную работу делал отец Хенна, для чего он брал из лесничества лошадь. За это ему давали покос: родители Хенна держали корову и поросенка. И родителей Хенна в школе частенько называли в шутку хозяином и хозяйкой… Но кроме них кое-какую живность держали и другие учителя. Каждая семья — по своему усмотрению, что больше нравилось. Для детей же это была одна большая семья, где есть самые разные животные. Они шутили: у нас как будто зоопарк из домашних животных — и с шутками и смехом ухаживали за ними, кормили их, придумывали животным разные имена.
Лошадь звали Мику или Рууна, а порой и просто Старая Гнедая, так как она была гнедой масти и намного старше детей. Корову называли Му-у или Манни. Большой боров был прозван Нотсу или Ох-х! Куры были все или Тибу, или Тоди, а утки — Пийлу или Пряксу. Старая злая кошка бывала то Лизка, то Киска, но чаще всего просто Киска.
И неудивительно, что щенка Фомку дети называли вдобавок Дружком.
Домашние животные были необходимы для школьного люда. Старая Рууна тянула борону или плуг, возила телегу, порой совершала и дальние переходы. Корова Манни давала молоко, куры несли яйца, а Киска-Лизка, хоть иногда и царапала ребят, оберегала двор от мышей. Молодой Фомок-Дружок, из которого решено было вырастить умную собаку, сторожил школьное добро и охранял дом от плохих людей.
Это был их общий дом. Хотя Фомку и принесли сюда со стороны, он быстро освоился во дворе. Стал понимать, что дом есть дом. Что в доме есть разные вещи и животные, дети и взрослые. Что для дома свои — это свои, а чужие — это чужие. Все животные умели их различать. Довольно скоро этому научился и Фомка. Он видел, что животные во дворе умели ладить между собой и слушались людей. Чужих они к себе не подпускали и приманку их отвергали. К этому привык и Фомка. Своим собачьим чутьем он очень тонко угадывал, где свой, а где чужой. На чужие голоса и чужую скотину он лаял, а встречая своих, вилял хвостом и подпрыгивал, словно приветствуя. Иногда из самых добрых побуждений он пытался поздороваться даже с курами и утками. А те, глупые, в страхе бросались врассыпную от маленькой собаки.
Так рос-подрастал, свыкаясь с дворовой жизнью, маленький Фомок-Дружок. Он крутился вокруг дома всюду, где хотел, бывая и в огороде и на выгоне. Он возился с детьми на улице и в комнате, иногда забирался даже к ним на кровать. Родители обычно прогоняли его с постели, снова и снова показывали ему на крохотную будку, устроенную у самой стены, под навесом. Поначалу Фомка и знать не хотел про этот маленький домик. Он видел, как на ночь люди заходили в дом с большими окнами и дверями, и пытался прошмыгнуть вместе с ними. Но его прогоняли. Несколько ночей он провел на крыльце у порога. Скулил на ночном холоде, свернувшись в клубочек, а конуру признавать не желал. Но когда в будке появился кусок старого ковра, на котором Фомка еще совсем малышом спокойно спал в прихожей, то он тут же принял домик под навесом за свою собственность и привык к нему довольно быстро. В будке теперь стоял запах дома и можно было считать ее своим жильем. Это был его дом в родном дворе, это было его место. Смышленый щенок оценил это и не стал больше рваться по вечерам в комнату. Наевшись вечером досыта, он спокойно отправлялся в свою конуру. Она была похожа на настоящий дом. И была в нем красивая, круглая, днем и ночью открытая дверь.
Ко многому пришлось привыкать в новой жизни маленькому щенку. Во-первых, к куриному семейству и петуху Пеэтеру. Просыпались они рано, до восхода солнца, кудахтали и слонялись по двору, лишая тем самым Фомку утреннего сна. Фомка пробовал своим лаем призвать их к порядку, но петух Пеэтер начинал яростно бить крыльями по шпорам и громко возмущаться. Шум во дворе разрастался, просыпалась хозяйка и, выйдя на крыльцо, приказывала Фомке убираться в будку. Фомка подчинялся, но на все куриное семейство, и особенно на петуха Пеэтера, затаил в сердце обиду…
Жила тут и старая, уже тугая на ухо Киска-Лизка, с серыми, как у тигра, полосками. Миска для нее стояла в прихожей, и в нее, возвращаясь с дойки, хозяйка сливала молочную пенку после процеживания. Разумеется, водилась там и другая еда. Фомкина миска стояла у входа в будку. Не раз случалось, что Фомка оставался без своей порции, потому что Фомка имел обыкновение, стоя на задних лапах, лизать детям или хозяйке руки в благодарность за принесенную еду. А в это время прибегала Киска-Лизка, тыкалась мордочкой в Фомкину чашку и уволакивала кусочек послаще. Лизка имела плохую привычку воровать. Она крала Фомкину еду прямо у него на глазах. Фомка не мог этого стерпеть, а уж тем более позволить. Он кидался вслед за Лизкой, та с жутким мяуканьем бросалась наутек. Потом Лизка с кусочком в зубах взбиралась на поленницу или на забор, а то и куда-нибудь повыше. Туда Фомке было никак не добраться, и ему ничего не оставалось, как только лаять на кошку. А пока он разбирался с Лизкой, куры уже набрасывались на его еду. С ними Фомка расправлялся легко. Одним неожиданным прыжком он оказывался среди кур и разгонял их. Но часть его завтрака уже была съедена. И тогда Фомка приучился быстро уплетать все, что ему приносили. Привык есть, сердито рыча на каждого, кто осмеливался к нему в это время приблизиться. Обед есть обед, думал Фомка, и не разрешал соседям беспокоить себя.
Ну а что делала Лизка? Лизка была хитра. Она пряталась за Фомкиной будкой, выжидая удобный момент. А когда у Фомки рот оказывался набит едой, вдруг запускала лапу в его миску. Разумеется, тут же начиналась драка. Если мошенница не успевала удрать, она тут же выгибала спину, показывала острые зубы, шипела, как змея, и выпускала длинные когти. Фомка знал, что когти эти остры и что царапают они очень больно. Опять ему не оставалось ничего иного, как лаять и прыгать вокруг плутовки. На эту возню смотрели иногда дети и даже взрослые. Но никто не вмешивался в ссору между кошкой и собакой. Привыкнут, смирятся, говорили они. Фомка не имел ничего против примирения — но как свыкнуться с несправедливостью! Спор заканчивался то бегством кошки, то преследованием Фомки. Но, гоняясь за кошкой, он всегда оказывался поцарапанным. И досада не затухала в нем. Обнаружив Киску-Лизку дремлющей на заборе или на крылечке, он долго не раздумывал — хвать! — и впивался зубами ей в хвост или в спину. Приближаться к кошке спереди не следовало, она была необыкновенно скора на расправу — словно отпущенная пружина, она мигом впивала свои когти в его морду. Хвать! — и Фомка отскакивал в сторону: в беге Лизка была слаба, это он знал, так что опасаться преследования не было нужды. Тогда можно было с невинным видом, сидя поодаль, смотреть, как Лизка сердито вертит хвостом, выгибает спинку и сверкает глазами. Можно было даже посмеяться. Фомка умел, слегка обнажив передние зубы, красиво улыбаться. Настолько красиво, что Лизка заходилась от злости.
