К концу этого события, продолжавшегося целый день, мужчины вдруг обнаружили, что больше всего им хочется неподвижности — проявил себя нейролептический эффект. Ягодицы двигались все медленнее, и наконец всякое движение прекратилось. Женщины высвободились из мужских объятий и с трудом сели на лежанках, поскольку сил у них тоже практически не осталось. Наконец они переползли через безжизненные тела своих партнеров и покинули Зал Рекреации и Копуляции.
Странное зрелище предстало их глазам. Густой синий туман покрывал землю. Он был уже по колено и продолжал подниматься. В воздухе кружили снежные хлопья, отовсюду доносились странные звуки — некоторые страшные и грубые, другие можно было назвать даже мелодичными. Атмосфера истончалась на глазах.
Цепляясь друг за друга, в развевающихся на ветру лохмотьях, женщины побрели к своим колоннам.
Они сумели войти внутрь, сумели даже подняться на несколько ступеней, когда странное оцепенение охватило их. Последняя из входящих подняла глаза вверх и в разрыве облаков увидела, что когда-то дружелюбное, теплое солнце превратилось просто в далекую искорку.
— Мы ошиблись, — прошептала она. — Слава Халлону!
Апогей нарастал, ускорялся, и ничто уже не указывало на то, что перигей через несколько тысяч лет все же наступит.
В измученном небе встала луна. Она не давала света, просто катилась и катилась по своей орбите мертвым куском камня. Снег валил стеной. Густой синий туман стал еще гуще, постепенно превращаясь в жидкость, и вот уже Зал Рекреации и Копуляции скрылся в ее толще. Осталась лишь верхушка крыши, но наконец и ее захлестнул потоп. Ни одного крика не было исторгнуто из глоток мужчин — их любовь и тепло канули в прожорливом безмолвии вечности. А снег все шел, и со снегом шел дождь, и океан поднимался все выше и выше, подбираясь к платформам на вершине колонн.
А что же женщины внутри колонн?
Изменения в атмосфере ввергли их в каталепсию прямо на гигантских ступенях. Скрюченные в некоем подобии странной болезни, они оцепенели. Легкие перестали нагнетать воздух, сердца биться, кровь бежать по венам. Их матки, вместилища далекого будущего, стали фарфоровыми. А внутри этих фарфоровых полостей крошечные, терпеливые сгустки клеток остались ждать долгие столетия холода и тьмы, пока планета и светило вновь не войдут в эру близости.
Тем временем над этим мумифицированным материнством постепенно зашевелились висящие на ступеньках твари. Твари медленно пробуждались от долгого филогенетического сна, в котором день был ночью, а ночь была днем, и новая жизнь ждала своего появления на свет в скорченных мошонках.
Теперь эти создания, все еще в полусне, поднимались все выше и выше в наполненных жидким газом колоннах, все ближе и ближе к желанному, освежающему эспарго. Эспарго вызвал новые ветра над бесконечным океаном, чьи волны теперь с шумом разбивались о колонны. Океан под платформами был океаном старой атмосферы. А над ним сияло величественное звездное покрывало, как будто сама галактика разгорелась разноцветными огнями. Огнями, превратившимися в алмазы…
Усики тварей шевелились, улавливая желанный запах. Тела их растягивались подобно эластичным чулкам, приобретали цвет. Бесчисленные ножки наливались силой. Твари бегали по платформам, крича от радости, наслаждаясь тем, что они вновь живы, вновь в сознании, вновь в полете. Да-да, на спинах тварей гигантскими цветами раскрылись крылья и, будто воздушные змеи, увлекли их хрупкие тела в радостные пучины эспарго.
Их тела воспарили, и воспарил их дух. Эспарго заполнился мельтешением ярких цветов. Они были свободны. Свободны от информации, свободны от знания, свободны от любой мудрости, кроме мудрости парить над океаном — над атмосферой, которая останется океаном на тысячи лет, — мудрости разбрасывать свое семя в ароматные потоки ледяных ветров, пока не наступит солнечный рассвет и возвратившийся свет не предложит свое тепло созданиям, что слепо существуют на дне атмосферного океана.
Ни один из этих видов не знал о существовании другого. Каждый в свой черед получал свою порцию счастья. Для каждого другой вид был не больше чем сон.
Как я уже говорил, этот мир был почти как наш, лишь немного другой.
