Читаем без скачивания Экстренный случай - Джеффри Хадсон

Было без четверти девять — самый час «пик»; езда в это время по бостонским улицам — игра со смертью. Самое высокое число уличных аварий в США дает Бостон, выше даже, чем Лос-Анджелес, — это подтвердит любой врач, работающий на «скорой помощи», или патологоанатом— на вскрытие нам поступает немало жертв автомобильных катастроф. Люди носятся как угорелые. Когда посидишь в дежурке «скорой», начинает казаться, будто вокруг бушует война — столько тел вносят одно за другим. Джудит полагает, что все это результат постоянно сдерживаемых чувств; Арт же утверждает, что, будучи католиками, бостонцы считают, что Бог непременно убережет их в тот момент, когда они несутся на красный свет. Но, конечно, Арт циник. Как-то на вечеринке у кого-то из наших коллег один хирург рассказал, что пластмассовые фигурки мадонны, прикрепленные к приборной доске, очень часто бывают причиной глазных травм. Арт объявил, что это лучший анекдот, который он когда-либо слышал. «Ослепленные религией, — хохотал он, — ослепленные религией».

Артур Ли — мой друг с тех еще дней, когда мы вместе постигали медицину. Он умница и прекрасный врач. Он твердо убежден в непогрешимости своих суждений, хотя вряд ли можно быть всегда непогрешимым. Пожалуй, он немного заносится, но осаживать его я как-то не могу. Он взял на себя очень нелегкое дело. Ведь что там ни говори, а кто-то должен делать аборты. Я не знаю, когда именно он начал заниматься этим. По всей вероятности, сразу же после того, как закончил ординатуру. Операция эта не представляет большой сложности, с ней справится любая опытная сестра. Есть тут, однако, одно маленькое «но»: операция эта незаконна.

Прекрасно помню, как я впервые узнал о его деятельности. Стажеры в лаборатории разговорились насчет Ли. Что-то очень уж много назначенным им «дв» (то есть диагностических выскабливаний) указывало на наличие беременности. Эти «дв» назначались Артом при разных женских недомоганиях, но результаты многих анализов указывали также, что пациентка беременна. Меня это встревожило — стажеры были молоды и невоздержанны на язык. Я тут же сказал им, что это не повод для шуток, и что такого рода разговорами они могут подорвать репутацию любого врача. Затем я отправился к Арту.

— Арт, — сказал я. — Меня кое-что беспокоит.

— Не в области гинекологии, надеюсь, — расхохотался он.

— Как тебе сказать. Я подслушал разговор наших практикантов. Они говорят, что за последний месяц с полдюжины соскобов, присланных тобой на анализ, указывало на наличие беременности. Тебе об этом сообщили?

— Да, — сказал он. — Сообщили! — От его благодушного настроения мгновенно не осталось и следа.

— Я просто хотел поставить тебя в известность. Если это дойдет до контрольной комиссии, у тебя могут быть неприятности.

— Неприятностей не будет. — Он покачал головой.

— Но ты отдаешь себе отчет и том, как это выглядит?

— Отдаю. Выглядит это так, будто я занимаюсь криминальными абортами. — Он сказал это тихо и совершенно спокойно. — Нам надо поговорить. Давай сходим куда-нибудь в бар. Можешь сегодня часов в шесть?

— Пожалуй, можно.

— Тогда встретимся на стоянке. А если выберешь время среди дня, просмотри историю болезни одной моей пациентки. Сьюзен Блак. Номер: АС двести двадцать один, триста шестьдесят пять.

Я записал номер на салфетке. И немного удивился: хоть доктора много что помнят о своих пациентах, но редко запоминают номер истории болезни.

— Прочти внимательно, — сказал Арт, — и не обсуждай ни с кем, пока не поговоришь со мной.

В полном недоумении я вернулся в лабораторию. В тот день мне предстояло делать вскрытие; я освободился только около четырех, тотчас же отправился в больничный архив и достал историю болезни АО-221-365. Я прочел ее, не отходя от шкафа. Сьюзен Блак была пациенткой доктора Ли, впервые обратилась к нему в возрасте двадцати лет, студенткой предпоследнего курса одного из бостонских колледжей. Жаловалась на нерегулярность менструального цикла. По ходу расспросов выяснилось, что она недавно перенесла краснуху, после чего постоянно испытывала большую слабость, апатию и вялость. Последние два месяца у нее каждые семь — десять дней начиналось слабое кровотечение, которое тут же прекращалось. При осмотре у нее не было обнаружено никаких отклонений, кроме легкого повышения температуры. Анализы крови были в норме, несмотря на несколько пониженный гемоглобин. Доктор Ли назначил «дв»; это было еще в 1956 году, до появления эстрогеновой терапии; «дв» не показало никаких отклонений, никаких признаков опухоли или беременности. Лечение, по всей видимости, давало хорошие результаты. Девушка находилась под наблюдением врача в течение трех месяцев, после чего жалобы прекратились.

Я не понимал, зачем Арту понадобилось показывать мне эту историю болезни. Посмотрел я и заключение патолаборатории. Делал анализ доктор Сандерсон. Заключение было коротко и ясно: макрогистология— норма, микрогистология — норма. Я вернул историю болезни на место и пошел обратно к себе в лабораторию. Придя туда, я не переставал думать — в чем же, собственно, суть дела? Не знаю, что именно натолкнуло меня на мысль о микрофотографии.

Как и многие другие больницы, Линкольнская сохраняет все свои патослайды. Слайды хранятся в длинных ящиках, напоминающих библиотечную картотеку. Я подошел к соответствующему ящичку и нашел нужный слайд. Взял его с собой в микроскопную, где в ряд стояли десять микроскопов. Один был не занят; я положил туда свой слайд. И сразу увидел, что тут что-то не то.

Слайд был зенкер-формалиновой окраски, которая употребляется лишь при специальной диагностике. Обычно употребляется гематоксилиновая-эозиновая. В тех же случаях, когда по какой-то причине применена зенкер-формалиновая краска, причина объясняется в заключении патологоанатома. Но Сандерсон даже не упомянул, что слайд был окрашен необычно.

Сам собой напрашивался вывод, что слайд подменили. Я взглянул на ярлык. Нет, почерк, вне всякого сомнения, Сандерсона. Что же произошло? Сразу же на ум пришли возможные объяснения: он просто забыл отметить, что была употреблена необычная окраска. Или что произошла какая-то вполне допустимая путаница. Но ни одно из этих объяснений не было в достаточной мере убедительным. Я думал над этим все время и с трудом дождался шести часов, когда встретил Арта на стоянке. Он выразил желание заехать в какой-нибудь бар подальше от больницы, где мы могли бы поговорить. По дороге он спросил меня:

— Прочел?

— Да, — ответил я. — Весьма любопытно! Слайд подлинный?

— Ты хочешь спросить, был ли взят соскоб у Сьюзен Блак? Нет!

— Тебе следовало бы быть поосторожней. Окраска не та, мог бы нарваться на неприятность. Откуда этот слайд?

Арт усмехнулся:

— Из научно-исследовательского института биологии.

— А кто произвел подмену?

— Сандерсон. Мы тогда были еще новичками в этом виде спорта. Это он придумал подменить слайд и записать в заключении «микрогистология — норма». Теперь мы действуем более тонко. Каждый раз, когда Сандерсон получает на исследование соскоб, где все в норме, он делает несколько лишних слайдов и держит их про запас.

— Не понимаю, — сказал я, — ты хочешь сказать, что вы с Сандерсоном действуете сообща?

— Вот именно! — ответил Арт. — Уже несколько лет. Видишь ли, эта история болезни — липа от начала до конца. То есть девице действительно было двадцать лет. И она действительно перенесла краснуху. И у нее были перебои, но лишь по той причине, что она забеременела. Помимо того, что она была не замужем, ей еще нужно было закончить колледж. Кроме того, во время первого триместра она умудрилась подцепить краснуху. Явилась она ко мне растерянная и перепуганная. Мялась, мямлила и в конце концов попросила, чтобы я ее оперировал. Я пришел в ужас. Я только что закончил ординатуру и еще не окончательно растерял светлые идеалы. Положение у нее было пиковое, она совершенно пала духом, уже видела себя исключенной из колледжа незамужней матерью ребенка, который имел все шансы родиться уродом. Она была довольно славной девчонкой, и мне стало жаль ее, однако я твердо сказал — нет! Правда, посочувствовал, на душе у меня было скверно, но я объяснил ей, что связан по рукам. Тогда она спросила, очень ли это опасная операция. Сперва я подумал, что она хочет попытаться произвести ее своими средствами, и сказал: да, опасная. Но она сказала, что слышала об одном человеке, живущем в Норд-Энде, который делает аборт за двести долларов. Бывший санитар морской пехоты или что-то в этом роде. И объявила, что если я откажусь, то она обратится к этому человеку. И с тем удалилась из моего кабинета.

В тот вечер я вернулся домой в собачьем настроении. Я ненавидел ее: ненавидел за то, что она вторглась в мою только что начавшуюся практику, за то, что хотела нарушить мои стройные планы на будущее. Я прекрасно представлял себе, как она входит в какую-то вонючую каморку, где ее ждет наглый тип, который выскоблит ее, а может, и умудрится отправить на тот свет. Я думал о своей жене и нашем годовалом ребенке. Я вспоминал обо всех дилетантских абортах, последствия которых мне приходилось наблюдать стажером, когда женщины появлялись у нас в три часа ночи, истекая кровью. В результате я пришел к выводу, что закон несправедлив. Что поскольку врач может иногда решать вопросы жизни в обстоятельствах довольно сомнительных, то тут уж ему сам Бог велит. Наутро я отправился к Сандерсону. Я знал, что он на многое смотрит довольно либерально. Я рассказал ему, как обстоит дело, и объяснил, что хотел бы сделать «дв». Он сказал, что устроит так, чтобы гистологическое исследование, попало к нему, и сдержал обещание. С того все и пошло.