— Еще только одну сигарету! — заявил Алекс. — Пожалуй, успеем. Иначе я изведусь к концу первого акта. Я без курева больше часа не выдерживаю.
В курительной народу было еще порядочно. Они сели за столик в самом углу, закурили.
— Народу тьма! — констатировал Паркер. — Похоже, писатель, который сообщает людям, что их жизнь не имеет смысла, заработает на этом столько, что по крайней мере собственная его жизнь станет осмысленнее.
Алекс засмеялся. Кэролайн неодобрительно покачала головой и уже собралась что-то возразить, но ее внимание привлекла небольшая группка людей почти у самых дверей. Она взглядом указала на них Алексу.
— Это как раз они, семейство сэра Томаса Додда. Жена, дочь и жених дочери.
— Это Энн Додд? — спросил Паркер, кивнув в сторону молодой, симпатичной девушки в простом, отлично скроенном платье.
— Да. Вы о ней слышали?
— Немного. Только то, что писали в газетах. Уже две недели, как она одна из самых богатых барышень в Англии. Кажется, какое-то наследство.
— Да. Умер ее двоюродный дедушка, сэр Хью Гэрри, угольный король. Похоже, больше всех удивлена этим наследством была она сама, так как познакомилась с сэром Хью в детстве, а потом видела его всего-то не то пять, не то шесть раз. Но, говорят, когда девочка однажды гостила у него, он болел, и она ухаживала за ним, не отходя от деда ни на шаг, плакала, не позволяла взрослым увести себя. Спустя несколько дней сэр Хью выздоровел, и казалось, происшедшее не удержится в его памяти. Тем не менее он написал, что то был единственный за последние сорок лет его жизни случай, когда кто-то из его родственников бескорыстно выразил ему свою симпатию. Что поделаешь, деньги не всегда приносят радость. Вот так она оказалась единственным человеком, который сострадал ему, не рассчитывая на его богатство, а он и отписал ей все. Впрочем, сэр Хью был старый холостяк и мог распорядиться собственными деньгами как угодно.
— Да. Я читал. Это самое короткое завещание. Газеты напечатали его полностью: «Все мое состояние, без каких-либо изъятий, завещаю моей родственнице Энн Додд, а если, упаси Бог, она умрет, не получив его, состояние перейдет в собственность моих более дальних родственников, причем наследовать могут только те из них, кто связан со мною узами крови, а не свойства…» Таким-то образом эта милая девушка стала обладательницей астрономической суммы в двадцать пять миллионов. Если не ошибаюсь, вступление в права наследования должно состояться через несколько недель.
— А что, молодой человек получит эту сумму вместе с рукой мисс Энн? — спросил Джо.
— Да. К счастью, он и сам достаточно богат, и это избавляет его от подозрений в том, что он охотился за ее наследством. Кстати, когда было объявлено об их помолвке, никому и в голову не могло прийти, что на Энн свалится такое богатство. Дело тогда выглядело так, что именно он женится на не очень состоятельной барышне. Это Чарльз Крессуэлл, второй сын лорда Контропа.
— Из лучших наших стрелков и фехтовальщиков… — проговорил Паркер. — Я как-то встречался с ним по делу одного из его молодых друзей. Славный парень. Спортсмен, хороших кровей и без профессии, словом, при нем все, что требуется англичанину, принадлежащему к высшему обществу.
— Что-то непохоже, чтобы эти двадцать пять миллионов очень уж их осчастливили, — заметил Алекс. — Лица у них всех такие, будто это люди с годовым доходом в тысячу фунтов.
— Может, сэру Томасу опять стало хуже, — предположила Кэролайн, — но тогда почему они в театре?.. Да еще мамаша Додд с такой кошмарной сумочкой.
— Бросим-ка сплетничать о своих ближних. Хватит и того, что они сплетничают о нас… — сказал Алекс, но все же внимательно посмотрел на сумку, которую Анжелика Додд, мать Энн, держала в руке.
Сумка и в самом деле размерами своими в несколько раз превышала обычные театральные малютки и, видимо, была набита чем-то до отказа. На выразительном лице маленькой Анжелики Додд еще сохранялись следы былой красоты. Выглядела она, пожалуй, привлекательнее дочери, хотя щеки ее и не дышали той свежестью, которая бывает в неполных двадцать лет. Она стояла между молодыми людьми, вяло обмахиваясь программкой. Кивнула Энн, и они направились в фойе.
— Пошли! — Кэролайн легко поднялась с кресла и двинулась за исчезнувшей в дверях троицей. Зазвенел звонок.
Зал был полон. Свет чуть притушили, словно напоминая, что нужно поскорее занимать места. Алекс купил две программки, одну протянул Кэролайн, другую — Паркеру. Сели. У них были билеты в середину четвертого ряда. Перед ними, чуть левее, поместилась Анжелика Додд, между Энн и ее женихом.
— Места великолепные, — улыбнулась Кэролайн Паркеру. — Я больше всего люблю четвертый и пятый ряды. Грим почти не замечаешь, зато во всех подробностях видишь мимику актера. Кстати, знатоки утверждают, что пьесу и нужно смотреть с этих мест — именно в четвертый или пятый ряд на репетициях садится режиссер.
Алекс наклонился к девушке и заглянул в программку, которая лежала на коленях Кэролайн. Прочитал список действующих лиц и исполнителей:
СТАРИК 95 лет — Стивен Винси
СТАРУХА 94 года — Эва Фарадей
ОРАТОР 45–50 лет — Генри Дарси
И МНОЖЕСТВО ДРУГИХ ПЕРСОНАЖЕЙ
Режиссер: ГЕНРИ ДАРСИ
Свет в зале погас. Все погрузилось во мрак, который разрывало лишь мерцание красных лампочек над входными дверями.
В тот же миг за спинами зрителей зажглись два больших прожектора и бросили на занавес два ярких пятна. Занавес незаметно для публики поднялся, и свет прожекторов выловил в пустоте сцены фигурки двух стариков, сидевших на стульях. Одеты оба были диковинно. На Старике свободная серая блуза, сшитая, казалось, из мешка. К плечам ее прицеплены эполеты. На темно-синих брюках красные лампасы. И Старик, и Старуха были в изношенных теплых шлепанцах. Бесформенное, мешковатое платье Старухи покроем и цветом напоминало блузу Старика.
Засмотревшись на костюмы и декорации, Алекс пропустил первые реплики, но вскоре текст приковал к себе. Старик встал со стула и подошел к одному из окон, расположенных слева и справа.
— …Лодки на воде, как пятна на солнце…[1] — мечтательно произнес он.
— Какие там лодки, когда солнца нет. Темно, душенька.
— Зато тени остались…
Реплика сменяла реплику быстро, цепляясь одна за другую, и Алекс сразу, с первых же услышанных им слов понял, что стал свидетелем незаурядного события в искусстве. Текст откровенно и страшно обнажал трагедию современного человека, напоминая о его неосуществленных надеждах, беспредельном одиночестве, куцых мечтах и плоской реальности бытия, у которого одно предназначение — могила. Режиссерская концепция была современней некуда. Актеры, игравшие стариков, носили на лицах маски, наподобие греческих, которые выражали расхожие представления о старости. Голос и жесты не подчинялись законам старости, но говорили о вечной, трагической молодости и наивности человека перед лицом рока. Так что актерам не надо было играть стариков, они были заняты на сцене делом, куда более важным: показывали синтез старости, играли всех стариков, которые существовали и существуют, что ставило эту поразительную пьесу чуть ли не вровень с греческой трагедией.
Алекс бросил взгляд на Паркера. Инспектор весь подался вперед, полуприкрыл глаза и время от времени едва заметно одобрительно покачивал головой. Кэролайн так и замерла в кресле, но глаза ее сверкали, словно две синие звезды.
Теперь по пьесе наступил момент, когда Старик, пригласив всех, кого он знал когда-то и кто хоть что-нибудь значит в сегодняшней его жизни, ждет их появления. Разумеется, не пришел никто, но видения стариков продолжаются. Воображаемые гости начинают съезжаться, а старики через две двери принимаются таскать на сцену стулья для этих теней прошлого. Стивен Винси был неподражаем, он кланялся пустоте, протягивал руку, так естественно брал под локоть невидимок, что весь этот пустой театр призраков, казалось, заполняется реальными существами. Сейчас он как раз вводил нового воображаемого гостя: Мадам прелестницу. Бархатный, глубокий голос актера вдруг преобразился в голубиное воркованье:
— …Я так взволнован. И очарован! Вы нисколько не изменились. Я вас любил, я вас люблю…
И, чуть не плача, Винси продолжал:
— …Но где же прошлогодний снег?
Завороженный голосом актера, захваченный трагикомической ситуацией, Алекс вдруг услышал тихое, короткое всхлипывание. Он на миг оторвал взгляд от сцены. Кто это плачет? В Англии редко встретишь человека, у которого в театре во время спектакля по щекам текут слезы. Это не Италия, а спокойный, уравновешенный Лондон.
К своему удивлению, Алекс обнаружил, что плачет госпожа Анжелика Додд. Она, собственно, по-настоящему и не плакала, только утирала платочком увлажнившиеся от слез глаза.
