Появление в замке уже немолодого маркиза юной прекрасной мадридчанки привело в волнение молодых аристократов в луронских окрестностях и за их пределами. К каким только ухищрениям они не прибегали, чтобы хотя бы краем глаза полюбоваться на испанскую красавицу, или подбросить ей в окно привязанную к камешку любовную записку. Но все было напрасно. Камни рикошетили от металлических ставень, а входные двери в замок неизменно находились на засове. Через четыре года пребывания взаперти Инес тихо скончалась от тоски, оставив маркизу дочь. Не достигшие успеха поклонники с досады прозвали маркиза, чья ревность загубила жизнь молодой женщины, «Келюс – Засов». Это прозвище к нему прочно пристало. От Тарба до Паммплоны. От Аржелеса до Сэн Годэна нельзя было встретить ни мужчину ни женщину ни даже ребенка, которые бы его называли как-нибудь иначе, чем Келюс – Засов.
После смерти второй жены маркиз намеревался жениться еще раз, – он обладал поистине неунывающей натурой Синей Бороды. Но у губернатора Памплоны больше не было дочерей, а репутация Келюса как морителя жен настолько была прочна, что любая женщины при одном упоминании имени маркиза бледнела крестилась и тихо шептала: «Чур, чур, не меня!»
Он оставался вдовцом, по – видимому, ожидая времени, когда дочь достаточно повзрослеет, чтобы запереть ее на засов. Соседи избегали его, не смотря на его богатство. Ему тоже приходилось скучать. Иногда он покидал поместье и отправлялся в Париж, где молодые куртизанки опустошали его мошну и открыто над ним глумились. Подчас его отлучек за дочерью Авророй присматривали две – три дуэньи и старый дворецкий. Аврора была так же хороша, как и ее мать. В ней текла испанская кровь. После того, как ей исполнилось шестнадцать, обитатели деревни Таррид иногда глухими темными ночами стали вдруг слышать из-замка Келюса собачий вой. К тому времени один из самых блестящих синьоров королевского двора Филипп Лотарингский герцог Невер переехал в свой загородный замок де Бюш, что в Журансоне. Не смотря на то, что ему едва исполнилось двадцать, королевские медики обнаружили у него опасную форму чахотки и как жизненно важное средство прописали чистый горный воздух. И теперь его частенько можно было видеть в своем запряженном четверкой экипаже на охотничьих тропах, доходящих до самого Лурона.
В ночь, когда собаки Келюса завыли в первый раз, молодой герцог Невер, устав от долгой охоты по Эжу, попросился на ночлег в лесной домик дровосека.
Герцог Невер прожил в своем замке де Бюш около года. Местные крестьяне и пастухи говорили о нем как о щедром, веселом господине, простом в обращении, не смотря на свой высокий титул. Рассказывали, что за последний год в этих местах случилось два ночных происшествия. Первый раз ровно в полночь в старой часовне Келюсов вдруг зажглись лампады, из чего наблюдатели, увидевшие сквозь витражи свет, заключили, что там происходила тайная служба. Собаки в ту ночь не выли, но какие-то две тени, одна женская, другая – мужская, вскоре проскользили внутри рва в сторону замка. Наверное, это были привидения, которым и подобает обитать в старинных замках.
В другой раз около одиннадцати часов вечера самая нестарая из дуэний Келюса мадам Марта тихо вышла из двора замка через главные ворота, и бегом направились в лес в ту самую хижину дровосека, где молодой герцог как-то получил приют. Несколько позже двое укрытых плащами носильщиков тем же путем пронесли в избушку портшез. А ночью из домика лесоруба послышались крики роженицы. На утро хижина оказалось пустой. Исчезли не только гости, но и храбрый лесоруб. Домик пустовал, пока в нем не поселился новый хозяин. Мадам Марта тоже не вернулась в замок.
С тех пор прошло четыре года. Все уже стали забывать о мадам Марте и о лесорубе. Филипп де Невер давно покинул свой замок де Бюси. Впрочем, долину де Луррон удостоил своим посещением другой Филипп, не менее блестящий и знатный. Это был Филипп Поликсен Манутанский принц Гонзаго, которому маркиз де Келюс прочил в жены свою южную дочь Аврору. Гонзаго в ту пору уже было тридцать лет. Его немного женоподобные черты представляли само совершенство. Точеные нос и подбородок, аккуратные складки губ, черные шелковистые блестящие волосы, темные пронзительные глаза, исполненные удивительного достоинства, свойственного только итальянским высшим аристократам. Его несколько театральные движения, походка несли печать царственного величия. Не будем говорить о роде, который он представлял. Фамилия Гонзаго столь известна в истории Италии, как фамилии Буйонов, Эстов или Монморанси во Франции. Друзья и связи, которые он поддерживал, приходились ему под стать. Во – первых, это были два его друга два брата, один из которых представлял род герцогов Лотарингских, другой – Бурбонов. Герцог де Шартр, родной племянник Людовика XIV, впоследствии герцог Орлеанский и регент Франции; герцог Невер и принц Гонзаго были неразлучны. Их дружба словно оживляла картины античного прошлого.
Филипп Гонзаго – старший из троих. Будущему регенту в то время было лишь двадцать пять, а Неверу еще на один год меньше.
Вне всяких сомнений желание обзавестись таким замечательным зятем необыкновенно льстило самолюбию стареющего Келюса. Публичная молва приписывала Филиппу Гонзаго огромное недвижимое состояние в Италии; кроме того он, являлся двоюродным братом и единственным наследником Филиппа де Невера, которому, зная о его страшной болезни легких, все втихомолку прочили скорую смерть. Таким образом, богатый и знатный аристократ мог сделаться и наследником баснословного состояния во Франции. Конечно, никто не осмелился бы подозревать принца Гонзаго в том, что он может желать смерти своего брата и друга. Просто было понятно, что он не в силах помешать предстоящей трагической развязке, и что она сделает его десяти или двадцатикратным миллионером.
Между будущими тестем и зятем уже была достигнута полная договоренность. Что касается Авроры, то у нее никто ничего даже не спросил. Все тот же принцип «железного засова». Стояла осень 1699 года. Постаревший и уставший от нескончаемых войн с Испанией Людовик XIV сумел наконец заключить с юго – западным соседом мир, (известный под названием Рисвикского). Но отдельные вспышки боевых уже самовольных партизанских потасовок в районе испанской границы по – прежнему не прекращались, и в Лурронской долине частенько можно было встретить непрошеных испанских гостей.
В один из тех дней за роскошно сервированным обеденным столом в замке Келюсов собрались шесть человек. Кроме маркиза, мадемуазель Келюс и принца Гонзаго, занимавших главные места, за столом находились ближайшие слуги. Прежде всего, это был отец Бернар, духовник Келюса, он же настоятель прихода деревни Таррид. В его обязанности входило содержание главной регистрационной книги, где отмечались рождения, смерти и бракосочетания. Кроме него была мадам Исидора, владелица хутора Габур. Четыре года назад она заменила убежавшую дуэнью мадам Марту. Еще присутствовал господин Пейроль, аристократ, исполнявший функции адъютанта при особе принца Гонзаго. Этого придется представить подробнее, так как ему предстоит играть в нашем повествовании немаловажную роль. Господину Пейролю было около сорока лет. Худощавый, сухой, бледный, с редкими волосами, высокий и сутулый, если бы ему довелось жить в нашем XIX веке, он наверняка носил бы очки. Черты лица у него были какие-то неопределенные. Близорукие глаза, которые он постоянно прищуривал, глядели на мир с вызовом. Гонзаго мог поручиться, что Пейроль прекрасно владел шпагой, которая была постоянно подвешена к его левому бедру. Принц очень ценил своего адъютанта. Другие присутствовавшие были лица, приближенные к маркизу де Келюсу. Им отводилась роль массовки.
