Читаем без скачивания Похождения Тома Соуэра - Марк Твен

Лѣтніе вечера длинны; было еще не темно. Томъ пересталъ свистать: передъ нимъ стоялъ незнакомецъ, — мальчикъ, чуть-чуть побольше его. Всякая новая личность, какого бы то ни было пола и возраста, была внушительною диковинкою въ бѣдномъ, маленькомъ поселкѣ С.-Питерсборгъ. Этотъ мальчикъ былъ хорошо одѣтъ… слишкомъ хорошо одѣтъ для будничнаго дня. Это было просто изумительно. Шапка у него была преизящная; наглухо застегнутая блуза изъ синяго сукна нова и чиста; такого же вида были и его панталоны. И онъ былъ въ башмакахъ, хотя была всего еще только пятница! Даже галстухъ онъ носилъ, какую-то свѣтлую ленточку! Вообще, онъ смотрѣлъ горожаниномъ, что такъ и задѣло Тома за живое. Чѣмъ долѣе глядѣлъ Томъ на великолѣяное чудо, чѣмъ болѣе вздергивалъ онъ свой носъ передъ такимъ щегольствомъ, тѣмъ дряннѣе и дряннѣе начиналъ казаться ему его собственный костюмъ. Ни который изъ мальчиковъ не произносилъ ничего. Если одинъ двигался, другой двигался тоже, но бокомъ, описывая кругъ. Они оставались лицомъ къ лицу и не спускали разъ другъ съ друга все время. Наконецъ, Томъ проговорилъ:

— Я тебя прибью.

— Посмотрю, какъ ты попробуешь!

— Что же, я могу.

— Вотъ, и не можешь.

— Нѣтъ, могу.

— Нѣтъ, не можешь

— Могу.

— Не можешь.

— Могу.

— Нѣтъ.

Наступаетъ неловкое молчаніе. Погодя, Томъ спросилъ:

— Какъ тебя звать?

— Тебѣ какое дѣло?

— А такое, что хочу на своемъ поставить.

— Ну, и поставь.

— Станешь говорить много, такъ и увидишь.

— Много… много… много! На тебѣ!

— О, ты думаешь, это очень остроумно? Да я отколочу тебя, если захочу, даже если мнѣ одну руку привяжутъ за спину!

— Такъ отчего-же ты не дѣлаешь этого? Говоришь только, что можешь.

— Смотри, сдѣлаю, если будешь дурака валять.

— А я видалъ и цѣлыя дурацкія семьи.

— Умно!.. Ты, кажется, воображаешь себя чѣмъ-то важнымъ?

— О, что, это за шапка!

— Скомкай ее, если она тебѣ не нравится. Вотъ, попробуй-ка ее сбить; кто только тронетъ, тому будетъ смазь.

— Ты лгунъ!

— Самъ такой.

— На словахъ храбришься, а самъ ни гу-гу!

— Ну, прочь, иди своей дорогой!

— Поговори еще и я тебѣ голову камнемъ размозжу.

— О, разумѣется, ты готовъ.

— Да, готовъ.

— Такъ отчего же не пробуешь? Отчего только на словахъ все?.. Отчего не хочешь?.. Оттого, что боишься!

— Не боюсь.

— Боишься.

— Нисколько.

— А боишься.

Опять молчаніе, но тоже взаимное наблюденіе и передвиженіе бокомъ. Они стоятъ теперь плечомъ къ плечу. Томъ говоритъ:

— Убирайся отсюда!

— Самъ убирайся!

— Не хочу!

— И я не хочу!

Они стояли, каждый выставя ногу подъ угломъ для опоры, сильно и яростно пихали другъ друга и такъ и пылали взаимною ненавистью. Но ни который изъ нихъ не могъ одержать верхъ. Побившись до того, что оба они раскраснѣлись и запыхались, они разступились, но съ опасливой осторожностью, и Томъ сказалъ:

— Ты трусъ и щенокъ. Я напущу на тебя моего большого брата, а онъ можетъ искалѣчить тебя однимъ мизинцемъ, и я попрошу его это сдѣлать.

— Очень боюсь я твоего большого брата! У меня братъ побольше его; онъ можетъ даже перебросить твоего черезъ этотъ заборъ. (Оба брата существовали только въ воображеніи).

— Это вранье!

— Не вранье еще оттого только, что ты такъ говоришь.

Томъ провелъ въ пыли черту большимъ пальцемъ своей ноги и сказалъ:

— Если ты осмѣлишься переступить черезъ это, я отколочу тебя такъ, что ты и не встанешь. Кто только осмѣлится, получитъ загвоздку!

Новый мальчикъ быстро шагнулъ черезъ черту.

— Ну, — сказалъ онъ, — чѣмъ похваляться, докажи-ка на дѣлѣ!

— Отстань; уходи лучше добромъ!

— Нѣтъ, ты все только обѣщаешь; зачѣмъ не дѣлаешь?

— Клянусь, что сдѣлаю за два цента!

Новый мальчикъ вынулъ изъ кармана двѣ большія мѣдныя монеты и подалъ ему ихъ насмѣшливо.

Томъ швырнулъ ихъ на землю, и въ тоже мгновеніе оба мальчика уже валялись и бились въ пыди, вцѣпившись другъ въ друга, какъ коты. Въ продолженіи минуты они тузили одинъ другого, рвали себѣ взаимно платье и волосы, щипали и царапали носы и покрыли себя грязью и славой. Наконецъ, смутная картина выяснилась, и сквозь дымъ сраженія обрисовался Томъ, сидящій верхомъ на новомъ мальчикѣ и угощавшій его кулаками.

— Говори: довольно! — сказалъ онъ.

Мальчикъ только старался освободиться. Онъ плакалъ, но болѣе отъ досады.

— Говори: довольно! — и кулаки продолжали свое дѣло. Наконецъ, пришлецъ произнесъ чуть слышно: «Довольно!» и Томъ отпустилъ его, говоря: «Это тебѣ наука; впередъ будешь знать, съ кѣмъ шутить!»

Новый мальчикъ пошелъ, отряхивая грязь съ своего платья, плача и отдуваясь; онъ оборачивался по временамъ, трясъ головою и грозился отдѣлать Тома, «когда поймаетъ его въ другой разъ», на что Томъ отвѣчалъ насмѣшками. Онъ двинулся съ мѣста побѣдоносно, но лишь только онъ повернулся спиной, новый мальчикъ схватилъ камень, пустилъ его, угодилъ Тому какъ разъ между плечами и затѣмъ «повернулъ хвостъ» и помчался, какъ антилопа. Томъ гнался за лукавцемъ до самаго дома и узналъ такимъ образомъ, гдѣ онъ живетъ. Онъ занялъ позицію у входа, вызывая въ поле врага; но врагъ только строилъ ему рожи изъ окна, а выдти отказывался. Наконецъ, появилась мать врага и обозвала Тома гадкимъ, злымъ, подлымъ ребенкомъ и велѣла ему идти прочь. Томъ пошелъ, но заявилъ, что только «отлагаетъ расправу» съ этимъ мальчишкой.

Онъ воротился домой порядочно поздно въ этотъ вечеръ и встрѣтилъ засаду въ образѣ своей тетки въ то время, какъ старался вскарабкаться къ себѣ незамѣтно черезъ окно; а она, увидавъ, въ какомъ видѣ было его платье, утвердилась непоколебимо въ своемъ рѣшеніи превратить его субботній отпускъ въ тюремное заключеніе съ принудительною работой.

ГЛАВА II

Наступило субботнее утро, и весь лѣтній міръ засіялъ свѣжестью, казался переполненнымъ жизни. Въ каждомъ сердцѣ что-то пѣло, а если сердце было молодо, то пѣсня просилась и на уста. Каждое лицо дышало весельемъ, каждый шагъ такъ и подмывало. Рожковыя деревья были въ цвѣту и наполняли благоуханіемъ воздухъ.

Кардифскій холмъ, по ту сторону поселка и высившійся надъ нимъ, утопалъ въ зелени и находился достаточно далеко, для того чтобы казаться краемъ услады, полнымъ дремы, покоя и обаянія.

Томъ появился на боковой дорожкѣ съ ведеркомъ бѣлой краски и кистью на длинной ручкѣ. Онъ посмотрѣлъ на изгородь, и весь блескъ природы померкъ передъ нимъ, и душа его преисполнилась скорби. Тридцать ярдовъ грубаго теса въ девять футовъ вышиной! Ему показалось, что вся жизнь одна пустота и существованіе одно бремя. Онъ обмокнулъ со вздохомъ свою кисть и провелъ ею по верхней доскѣ; повторилъ этотъ пріемъ, мазнулъ еще разъ, сравнилъ это ничтожное окрашенное пространство со всѣмъ объемомъ неокрашеннаго забора и опустился въ безсиліи на древесную кадку. Въ это время Джимъ направлялся къ калиткѣ, подпрыгивая съ жестянымъ ведромъ и напѣвая «Дѣвки въ Буффало». Ходить за водою къ мѣстной водокачалкѣ казалось всегда Тому самымъ ненавистнѣйшимъ дѣломь, но теперь онъ взглянулъ на это иначе. Онъ сообразилъ, что у водокачалки собиралось общество. Бѣлые, цвѣтные и черные мальчики и дѣвочки толпились здѣсь, ожидая своей очереди, сидѣли, обмѣнивались игрушками, ссорились, дрались, зѣвали по сторонамъ. Онъ вспомнилъ тоже, что, хотя водокачалка была всего въ какихъ-нибудь полутораста ярдахъ, Джимъ не возвращался никогда съ ведромъ воды раньше, чѣмъ черезъ часъ, и даже при этомъ кому-нибудь надо было сходить за нимъ. И Томъ сказалъ:

— Слушай, Джимъ, я схожу за водою вмѣсто тебя, если ты тутъ за меня немного покрасишь.

Джимъ потрясъ головою и отвѣтилъ:

— Нельзя, масса Томъ. Старая госпожа велѣла мнѣ принести воды и не останавливаться, чтобы подурачиться съ кѣмъ дорогой. Она такъ и сказала, что масса Томъ будетъ уговаривать меня покрасить за него, но я не долженъ соглашаться, а свое дѣло долженъ дѣлать. Она будетъ наблюдать за окраской.

— О, ты не смотри на то, что она говоритъ, Джимъ. Она всегда такъ толкуетъ. Дай мнѣ ведро… Я сбѣгаю въ одну минуту. Она никогда не узнаетъ.

— О, не смѣю я, масса Томъ. Старая миссисъ говоритъ, что сорветъ мнѣ голову за это. Право, обѣщается!

— Она-то? Да она никого не ударитъ… Постучитъ только тебѣ по головѣ своимъ наперсткомъ, такъ это развѣ что? Говоритъ она ужасныя вещи, но отъ словъ не больно… по крайней мѣрѣ, если она при этомъ не плачетъ. Джимъ, я дамъ тебѣ камешекъ. Я дамъ тебѣ бѣлую сплавку!

Джимъ началъ колебаться.

— Бѣлую сплавку, Джимъ. Она чего стоитъ!

— Да… Вещица славная, что говорить… Только, масса Томъ, я страшно боюсь старой миссисъ…

Но Джимъ былъ лишь человѣкъ… и искушеніе было для него слишкомъ сильно. Онъ поставилъ свое ведро и взялъ кусочекъ сплава. А черезъ мгновеніе онъ уже несся внизъ по улицѣ съ своимъ ведромъ и зудящей спиной, Томъ красилъ усердно заборъ, а тетя Полли удалялась съ поля битвы съ туфлемъ въ рукѣ и торжествомъ во взорѣ.