Читаем без скачивания Пока с безмолвной девой - Борис Хазанов

3. Попутчики

Но ничего не происходило. Похоже было, что они ушли. Чей-то пристальный взгляд по-прежнему не отпускал меня; так спящий чувствует на щеке солнечный зайчик. Все еще не доверяя удаче, я открыл глаза, острожно, как отворяют дверь. Поезд несся вперед, народ сошел на станции, которую я умудрился не заметить, очевидно, и контролеры сошли. В опустевшем вагоне громче раздавался мерный стук колес. Мир свистел и летел мимо, а здесь было тепло и покойно, кое-где по углам дремали редкие пассажиры, покачивались на крюках сумки с продуктами. "Не знаете ли вы..." - просипел я. Пожилой приличный господин, сидевший напротив, улыбнулся и наклонил голову. "Не скажете ли вы,- повторил я, прочистив горло,- где мы едем?" Человек ответил что-то на языке, который показался мне не совсем незнакомым; вероятно, и он скорей догадался, чем понял, что я сказал. Возле него у окна сидел, свесив ноги, кудрявый ребенок, очевидно, внучка, она смотрела на проносящиеся леса. Услыхав наш разговор, повернула ко мне личико, напомнившее мне кого-то. Я почувствовал благодарность к моему визави; собственно, и заговорил-то с ним оттого, что испытал прилив симпатии к случайному спутнику, незаметно подсевшему, пока я боролся с кошмаром. Вот человек, подумалось мне, которому ничего от меня не надо, который ни в чем меня не подозревает и не требует предъявить документы. Мое молчание могло быть воспринято как невежливость. Я спросил: "Вы, наверное, из Прибалтики?" Он покачал головой. "Вы иностранец,- сказал я с восхищением,- из какой же вы страны?" Он пожал плечами. "Америка? Англия?" "Тепло",- промолвил он с хитрым видом. "Голландия?" - "Еще теплей". "Германия! - воскликнул я.Дойчланд! Вот видите, я сразу усек, что вы из-за бугра, вы улыбнулись незнакомому человеку, а у нас, знаете ли, это не принято". Я говорил и не мог остановиться. "Да еще вдобавок, если он в таком виде",- добавил я и показал на телогрейку и ватные штаны. Пассажир снова пожал плечами, оттого ли, что плохо меня понимал, или желая сказать, что для него не имеет значения, кто как одет. Может быть, он решил, что в этой стране принято так одеваться, что, в общем-то, было недалеко от истины. Что касается его собственного наряда, то тут я должен сказать, что он не просто выглядел иностранцем, но как будто явился из другого века. Конечно, в дороге кого только не встретишь. Пассажир был облачен в черный сюртук, жилет, высокий крахмальный воротничок с отогнутыми уголками, черный шелковый галстук. На крючке под багажной полкой висели его шляпа и плащ с пелериной, называемый, если не ошибаюсь, крылаткой, в который девочка зарывалась всякий раз, когда я посматривал на нее. Мне было стыдно, что я так плохо говорю, и я пробормотал, что когда-то учился, только вот все забыл. Он поднял брови. "Забыл язык!" - сказал я сокрушенно. "О, нет, вы прекрасно говорите",- возразил он и погладил внучку, которая, открыв рот, слушала нас или, вернее, меня и, видимо, вовсе ничего не понимала. Она положила голову на колени деду, не спуская с меня глаз, как будто хотела показать, что он ее собственность и она не намерена уступить ее даже на короткое время чужому человеку. Старик сказал: "Конечно, язык очень быстро забывается; я знаю это по себе. К тому же вам мешает мое произношение. Сами немцы, знаете ли, не всегда понимают друг друга. Ведь у нас что ни область, то новый диалект". "Но вы же..." - проговорил я, глядя на бархатную лиловую шапочку на его лысой голове в венце желто-серых кудрей. "Что я?.. Ах вот оно что! Видите ли,- он усмехнулся,- все немецкие евреи считают себя немцами - или по крайней мере считали. Немецкие евреи - большие патриоты. Или были ими... Несмотря на то, что они евреи. То есть именно потому, что они евреи, они были такими патриотами. Also? (Так что же?)" "Я спросил, где мы едем, потому что это должен быть поезд дальнего следования,- сказал я, старательно подбирая слова.- Поезд, который пересекает несколько областей. А у нас области очень большие, каждая величиной с целую Германию". "О, да".- Он улыбался, кивал с сочувствующим видом. "Так вот, я хочу сказать, этот поезд выглядит как пригородный. Нет ни полок, ни купе. Странно, не правда ли?" "Но в Европе все поезда такого типа". "Это в Европе. А мы должны ехать в поезде дальнего следования. Поэтому я и спросил". "В дороге,- сказал пассажир,- бывают всякие неожиданности". "Верно, замечательно верная и важная мысль. Понимаете, жизнь так сложилась, что у меня было мало практики. Общение с иностранцами у нас не поощряется. Да и вообще столько времени утекло, знаете ли... Но вы мне сразу понравились. Внушили доверие. У нас ведь, знаете, как: если к тебе хорошо относятся, значит, жди подвоха. Или к тебе подлизываются, думают, что ты начальство, или хотят облапошить тебя, пользуясь тем, что ты растаял. А чтобы просто так к тебе хорошо относились,- сказал я, качая головой,- не-ет, так не бывает". "Вы слишком строго судите". "Я?" - И я усмехнулся. Мне хотелось говорить, я не мог остановиться. Я чувствовал, что выражаюсь бессвязно и нарушаю не только правила грамматики, но и приличия, необходимые в разговоре между незнакомыми людьми. Не умея найти нужный тон, я должен был показаться моему собеседнику тем, кем я, в сущности, и был: полуинтеллигентом, полубосяком. Уютный вагон, спасение от преследователей, чудесным образом исчезнувших,- сейчас я уже не мог отличить реальность от наваждения - развязали мне язык, и при этом я испытывал восхитительную беззаботность, как бывает, когда приходится изъясняться на иностранном языке. Это может показаться странным, но чужой язык обрекает вас на косноязычие и в то же время расковывает. Чувствуешь себя в самом деле свободнее, исчезает страх, падают запреты. Стыдные слова, запрещенные слова, опасные слова - все, что так боязно произнести на своем родном языке, словно наткнуться на колючую проволоку под током или наступить на мину,- теряют свою взрывную силу; на чужом наречии легче объясниться в любви и ничего не стоит произнести вслух самую страшную крамолу. "Вы, наверное, не знаете,- сказал я, смеясь, как говорят со смехом о собственной смертельной болезни,- вы даже не знаете, чтоЇ у нас бывает за связь с иностранцем". Он спросил: "Что вы подразумеваете под связью?" "Разговор. Вот как мы сейчас с вами разговариваем". Да еще, хотел я добавить, когда турист заводит знакомство с такими, как я. С несуществующими людьми. "Я вообще удивляюсь. Вы так свободно разъезжаете, и никто за вами не следит?" "Кто знает, может быть, и следят". "А все-таки мне ужасно приятно, что мы едем вместе". "Мне тоже. Впрочем, это не должно вызывать удивления",- заметил он. "И куда же вы едете?" "Гм, куда я еду? Как вам сказать, по правде говоря, я сам еще точно не знаю. Еще не решил!" - сказал пожилой пассажир и развел руками. Поезд шел, не сбавляя скорости.

4. Воспоминания

Тут, наверное, надо было спросить: как это вы не знаете, ведь билет-то у вас до определенного места? С другой стороны, я не имел представления о порядке передвижения иностранных граждан по нашей стране. "Это ваша внучка?" Пассажир усмехнулся, снял панамку с ребенка и слегка взъерошил его золотистые волосы. Малыш потянулся к его бархатной шапочке, старик наклонил голову, малыш схватил шапочку и надел ее на себя. Старик напялил панаму. Эта игра продолжалась некоторое время. "Слыхал, что сказал дядя? - спросил пассажир, насаживая шапочку на свои седины.- Он сказал, что ты моя внучка. Хочешь быть девочкой?" Малыш насупился и энергично помотал головой. "Вот он, наверное, мог бы поговорить с вами по-русски, если бы не дичился. А? Скажи что-нибудь". От тепла и ритмичного покачивания меня начало морить. Долгий разговор утомил меня, я уже не понимал, с какой стати я вдруг так разболтался. Голова моя стала толчками опускаться на грудь, и уже почти сквозь сон я услышал голос попутчика: "Позвольте..." Не позволю, подумал я. Дайте поспать, я целые сутки не смыкал глаз. "...задать вам один вопрос. Приходилось ли вам когда-нибудь..." "Нет, не приходилось,- сказал я поспешно.- Послушайте: мы так долго едем... Сколько сейчас времени?" "Боитесь проехать вашу станцию?" - насмешливо спросил он. "Мне пора выходить". "Сидите, до станции еще далеко. Also! (Ну так вот.) Вам приходилось когда-нибудь видеть свои детские снимки?" "Что?" - спросил я. "Фотографии вашего детства". "Знаете что,- сказал я ему.- Очень вас прошу. Не задавайте мне никаких вопросов". "Но вы даже не знаете, почему я спросил". "Все равно; ни о чем меня не допрашивайте". "Помилуйте, какой же это допрос! Так... все-таки?" "Не помню". "А вы вспомните". "В ящике письменного стола,- сказал я,- лежала большая фотография, где я на руках у моей матери. Мне, наверное, было меньше года". Пассажир сказал: "Она и сейчас там лежит". "То есть где это там?" "Там, где вы сказали. В письменном столе". "О чем вы? - вскричал я.- Никакого письменного стола давным-давно не существует". "Верно,- сказал он мягко,- но в каком-то смысле все-таки существует. Так же на фотографиях человек продолжает жить, хотя, может быть, его давно уже нет... А более поздние?" Я ответил, что была еще карточка, на которой я был снят во весь рост, в бархатном костюмчике и с бантом на шее. "Знаете,- и я рассмеялся неожиданно для себя самого,- бант - это была просто мука. Меня тоже в детстве принимали за девочку. Худшего оскорбления нельзя было придумать". "Вот видите, надо было и мне повязать ему бант. Сходство было бы еще заметней.- Он помолчал.- Ты все еще не узнаешь себя?" Разговор в самом деле затянулся, а я так и не решил, что делать, сойти на ближайшей станции или ехать дальше; я устал говорить на чужом языке и уже не был уверен, что правильно понимаю моего собеседника. А между тем было ясно, что мы только подбираемся к главному, и остановиться было невозможно, как невозможно было затормозить движение поезда.