— Да, одна… — ответила она, отворачиваясь к чайнику.
— И я, знаете ли, и наверное, даже лучше, да? — опять невпопад сказал он.
— Николай… вы… не смотрите, если я перчатки не сниму, я просто… у меня руки все время так мерзнут, что я не могу без них ничего, вам пусть странно не будет, я… я чаю налью сейчас! — она подняла глаза на него с такой надеждой и отчаянием, что он сумел только кивнуть.
— Вот и ничего, вот и хорошо… — кивнула она в ответ, размещая чайник на подставке. Торопливо поставила на стол две чашки. Села напротив него, и попросила:
— Николай, вы не обидитесь, я попрошу вас самому чаю налить…
— Да–да, ничего, сейчас! — вскочил он. — Мне, Маша, приятно за вами поухаживать!
Налил деревянными руками чаю, и уселся на свое место. Но пить не стал.
— А что вы не пьете? — спросила она, хотя сама тоже к чашке лишь руками притронулась.
— А вы? — улыбнулся он, извиняясь.
— А мне… ой, я наверное, совсем странная, вас испугаю ещё, но и чаю не пью, извините! — сказала она, снова смущаясь.
— Так и я не буду, за компанию с вами, можно? — облегченно отодвинул он чашку от себя. «Вот и отлично», — думал он: «А то не знал, как бы ей сказать, что мне чай, да ещё горячий…»
— Ну тогда, может, давайте я вам покажу… кхм, покажу свое жилище! — предложила она.
— Давайте, конечно!
Они прошли в комнату. Ничего особенного, типовая «двушка», если бы не запустение какое–то и мрак.
— Как у вас… — он подбирал слово, чтоб не обидеть: — Уютно…
— Да что вы Коля, меня дома… в общем, не было давно, ой, то есть… как бы не было, я больна была, в больнице пролежала, и некому было ни цветочки полить, ничего.
Она отодвинула штору:
— Вот смотрите, завяли!
— Жаль! — покачал он головой на сухие, пожухлые буздылики в горшках.
«Так и «живу» у себя дома, никому не нужная, никем не замечаемая», — горько подумала она, на мгновение отвернувшись.
— Я и не знаю, как решилась на улицу–то выйти сегодня, мне вроде как… не рекомендуется!
— Да, и я знаете, тоже по–наитию какому–то сегодня вышел, а так–то я домосед! — ответил он. — За уши не вытащишь на солнце, да и тоже… нельзя.
Он осторожно потер шею, коротко глянув на нее — не смотрит ли она на его шрамы? Но она или и правда не видела ничего такого, или просто не хотела видеть. Он вздохнул спокойнее.
— Я… я на секунду бы отлучился, если вы…
— Нет–нет, что вы, в коридоре вторая дверь!
— Спасибо, — кивнул он благодарно, прошмыгнув в коридор, поспешно обшарив вешалку, вытащил из кармана пальто шарф, и заперся для вида в туалете. Там он проклиная себя за рассеянность, замотался шарфом, и стал лихорадочно придумывать, как бы оправдать столь неуместную вещицу… Долго засиживаться неприлично, и так ничего не придумав, он рискнул выйти без объяснения, а если оно потребуется, то попытаться отделаться экспромтом. Он чувствовал себя совершеннейшим дураком, но ситуация отчаянная, деваться некуда!
Она стояла спиной к нему и смотрела в окно. Он помявшись, деликатно кашлянул. Она вздрогнув, обернулась:
— Ох, Николай, вы меня испугали немного! — и хрипловато рассмеялась, но так невесело…
— Я? — он совсем потерялся. — Так я, Машенька…
— Нечаянно вы, знаю! — снова выручила она.
— Ага! — он улыбнулся извиняясь, и хотел было уже сесть, но она взмахнула руками:
— А давайте с вами покурим!
— Ой, да я… — он не курил, но сейчас это так важно: — Давайте!
Тут, наверное, общей сигарете и сделать бы дело «трубки мира», чтоб покурив вместе на балконе, он осмелел от её кокетства, и принялся травить смешные байки, и они хохотали как дети, а потом он даже обнял её, и им было так хорошо, тепло и просто вместе, будто они подростки, и всё так безоблачно и чудно… НО. Ничего подобного. Конечно, им очень–очень этого всего хотелось, простой и идиллической картинки, чтоб потянуться к нему–ней, тихо вторя один другому — как хорошо, что у меня теперь есть ты! Нет. Слишком неуютно им было от самих себя. Слишком страшно и грустно, потерявшимся и больным…
Так и просидели по своим углам, перебрасываясь ободряющими и робкими фразами, стараясь не смотреть на шарф и перчатки. Пока не стало неприлично поздно, и она нехотя намекнула, что пора обоим и честь знать.
— Чтож, Коля, до завтра! — улыбнулась она на пороге, пожимая его ладонь пальцами в перчатках.
— Да–да, Машенька, я приду, непременно ждите! — горячо подался он к ней, но она мягко отстранилась:
— Я буду, только вы идите сейчас, ведь поздно!
И он ушел окрыленный. Каждый из них остался вновь наедине с собой. Несчастные и замогильно одинокие.
— Мне почти сорок лет, и уж в таком–то возрасте глупо стесняться того, что ты… э-э, не совсем как все! — сказал он себе, глядя в летний антрацит неба.
Но раз они «не–такие» оба, вроде есть какая–то надежда — верно? Но — и тут ничего не поделаешь! — ненадолго.
— Да и хотя бы… — кинула на стол она свои надоевшие перчатки, и скривившись в отвращении, посмотрела на грубо склеенные почерневшие раны запястий.
А он шел по улице от нее, и смущенно кутаясь в свой пресловутый шарф, думал про себя — как чудно, нежданно–негаданно, встретил такую женщину! Но до конца не трогал эту мысль, отгораживаясь сознательно от безысходности сиих рассуждений. Просто думал, как в следующий раз придет к ней. Божественной и загадочной… своей.
— Ведь у мертвого — и то надежда есть, — тихо сказал он себе, и потер шею под шарфом. — Уж больно неуютно среди живых…
30 ноября 2006 г.
