Леди Бэрроуз повернулась. Это была Нен, дорогая Нен, которая когда-то была ее кормилицей, а сейчас выполняла обязанности ее камеристки. Шесть месяцев назад Нен сама потеряла мужа и поэтому смогла уехать из Перрок-Ройяла со своей молодой хозяйкой, когда та вышла замуж за лорда Бэрроуза.
— Уже все знают? — спросила Валентина, почувствовав внезапную усталость.
— Да. — Нен сильной рукой обняла хозяйку. — Идите, присядьте, мой ягненочек. Это страшный удар, но мы вместе справимся с ним, вы и я. — Она отвела Валентину в небольшую гостиную, которую по указанию лорда Бэрроуза специально отделали для его молодой жены. Это была веселая маленькая комната с камином и уютным сиденьем у окна, на нем лежала яркая тканая подушка, на которую с помощью суетящейся Нен опустилась Валентина.
— Садитесь сюда, мой ягненочек. — Потом камеристка торопливо налила в кубок вина и протянула своей хозяйке. — Выпейте вот это, миледи. Вам станет легче.
Валентина одним глотком выпила вино, даже не почувствовав его вкуса. Потом сказала грустным голосом:
— Ты же знаешь, что я не любила его. — Да, знаю, — последовал спокойный ответ.
«Конечно, она не любима его, — думала Нен:
— Мне было ясно все это время. Почему остальные не понимали этого? Господь, упокой душу его светлости, он был добрейшим человеком и наилучшим из джентльменов, однако дело в том, что госпожа Валентина просто не любила его».
Валентина горестно вздохнула:
— Может быть, я научилась бы любить его. Нен. Может быть, я смогла полюбить его, если бы у меня было время.
— Да, сладкая моя, — согласилась Нен, успокаивая ее. — Конечно, со временем вы полюбили бы его, миледи. Я уверена в этом. У вас всегда было доброе сердце. Лучше, чем у остальных.
Слишком доброе сердце, подумала про себя верная служанка, хотя госпожа Валентина, если нужно, могла быть и очень решительной.
В дверь гостиной деликатно постучали. Открыв ее. Нен увидела старшего лакея, который вежливо поклонился и спросил:
— Понадобится ли сегодня ее светлости грум, чтобы отправить его с сообщениями?
— Конечно, — бросила Нен, тут же взяв дело в свои руки. — Приготовь и оседлай самую резвую лошадь, какая есть на конюшне, и подбери кого-нибудь посмекалистей, чтобы отвезти сообщение. Не какого-нибудь простофилю с вытаращенными глазами, который и двух слов не скажет и не знает, где восток, где запад. Ее светлости будет нужен грум через десять минут. — Она плотно закрыла дверь перед старшим лакеем, который, слегка подняв бровь, заторопился прочь.
Нен взяла с соседнего столика небольшой бювар и положила его на колени Валентине.
— Вот только что заостренное перо, — сказала она. — Вам лучше поторопиться, потому что гонец будет здесь через пять минут, миледи. Лучше быть краткой.
Валентина молча кивнула, моргая от слез, но когда гонец появился, письмо было готово.
Нен вручила свернутый в рулон и запечатанный пергамент груму и, выпроваживая его из комнаты, строго приказала:
— Скачи так, как будто за тобой черти гонятся, и передай это письмо лично в руки лорда Блисса. Никому больше. Даже Билу, мажордому, отцу моего покойного мужа. Только лорду Блиссу, ты понял?
Грум нахально ухмыльнулся.
— А если я окажу тебе услугу, моя красотка Нен, ты сходишь со мной на сеновал, когда я вернусь?
— Неужели у тебя нет совести? — раздраженно сказала Нен. — В большом зале лежит покойник, а я ведь почтенная вдова!
— Ну, я-то не покойник, моя красотка, — хихикнул грум. Она несильно стукнула его.
— Да будет тебе известно, что мой покойный муж был главным егерем! Не какой-нибудь простолюдин из конюшен.
— Я помощник старшего грума, и меня зовут Элан. Мужчине нужна надежная женщина, чтобы стать кем-то в жизни, — ответил грум.
— Доберись до Перрок-Ройяла, — сказала Нен, — а когда вернешься, мой мальчик, мы посмотрим. Ты же знаешь, я не такая женщина, которая пойдет с любым на сеновал.
— Я понимаю это, моя красотка. — Грум ухмыльнулся, быстро хлопнул Нен по обширному заду и торопливо вышел. А в это время отец Питер медленно, шаркая ногами, входил в комнату.
Нен затолкала выбившуюся прядь волос под чепец и поклонилась священнику. Она надеялась, что тот не слышал ее разговора с Эланом. Он был нахальным типом, этот Элан, но один его вид заставлял ее сердце биться так, как оно ни разу не билось после смерти Гарри.
— Ее светлость ожидает вас, сэр, — чопорно сказала она священнику и проводила его в маленькую гостиную.
Старик провел в Хилл-Корте почти всю свою жизнь. Он крестил Эдварда Бэрроуза, когда тот был младенцем. Он похоронил родителей лорда Бэрроуза и его первую жену. Он крестил и хоронил всех хилых младенцев, которых бедная Мэри Бэрроуз рожала Эдварду.
Отец Питер грустно покачал головой. Он возлагал такие надежды на вторую жену хозяина, которая была родом из большой и здоровой семьи. Конечно, он никогда не предполагал, что ему придется хоронить лорда Бэрроуза через месяц после его свадьбы.
— Дорогая леди, — обратился он к Валентине. — Чем я могу утешить вас в столь трагический час?
Услышав дрожь в голосе старика, Валентина сумела собраться с силами.
— Скажите мне, кого я должна известить и кто является наследником моего мужа? Поскольку я недавно вышла замуж за Неда, я до сих пор не знаю его отдаленных родственников.
— Таковых нет, миледи. Со смертью Эдварда род Бэрроузов исчезнет, если вы не носите ребенка вашего мужа. Если нет, тогда наследницей вашего мужа являетесь вы, миледи, — объяснил священник удивленной Валентине.
— Никого? — Валентина была поражена. — Обязательно кто-то должен быть, отец Питер. Увы, я не беременна, и в этом я уверена. Милорд и я недолго были женаты.
Отец Питер покачал седой головой.
— Миледи, тогда никого нет. У старого лорда Генри Бэрроуза и его жены осталось в живых трое детей — лорд Эдвард, мастер Уильям и госпожа Кэтрин. Мастер Уильям был убит молодым на войне, хотя я не могу вспомнить, на какой именно. Он никогда не был женат. Госпожа Кэтрин умерла при родах в возрасте шестнадцати лет, ее ребенок тоже умер. Первая жена лорда Эдварда умерла, и все ее дети давно умерли. Не осталось никого, кроме вас.
— Может быть, есть какие-то кузены? — настаивала Валентина. Он снова покачал головой.
— У лорда Эдварда была единственная кузина, леди Мэри. Он женился на ней, когда им обоим было по шестнадцать лет. Она была единственным ребенком единственной сестры его отца. Больше действительно никого нет. Совершенно никого, миледи.
Валентина тяжело вздохнула. Она не знала, что хуже: отсутствие живых родственников Эдварда, которые могли бы продолжить его род, или то, что единственным человеком, оставшимся скорбеть о нем, была жена, не любившая своего мужа.
