Квартира принадлежала ее отцу, который уехал жить со своей новой amour в Копенгаген. Я перебрался к Алексе сразу после Рождества, и сегодня мы впервые смотрели телевизор в постели. Я не видел в этом никакого намека на охлаждение чувств, как если бы мы уже не испытывали прежнего восторга от нахождения в одной постели и нуждались в иных возбудителях помимо собственной наготы. Мне просто хотелось досмотреть последний эпизод сериала.
Но Алекса была натурой утонченной, а французские интеллектуалы относятся к телесериалам примерно так же, как крокодилы к соевым котлетам – слишком мало мяса, чтобы они заслуживали внимания. Вот почему она решила, что развязка очередной серии – самое время для разговора.
– О чем мечтаю? Так сразу и не ответишь, – сказал я. – Надо подумать.
– Но должны же быть у тебя какие-то амбиции. Разве не поэтому ты открыл свою чайную? – Ее английский был настолько хорош, что я едва улавливал французский акцент.
– Да, конечно, – согласился я, мысленно поздравляя себя с тем, что удалось выпутаться практически без усилий. Мой палец завис над кнопкой звука, как раз когда от откровений детектива все прочие персонажи замерли с открытыми ртами. Я решил, что пять секунд молчания Алексы можно будет истолковать как разрешение прибавить громкость.
– Но ты продал половину бизнеса, значит, у тебя должны быть и другие мечты.
Черт! Придется покупать DVD-диск, чтобы выяснить, кто же все-таки злодей. Я выключил телевизор и прижался к ней.
– О, у меня грандиозные мечты, – сказал я. – Вот вчера во сне я, например, мечтал о том, как ты лежишь голая в горячей ванне, и я забираюсь к тебе и…
– Нет, Пол, давай без шуток, прошу тебя. Я говорю серьезно. Что ты намерен делать со своей жизнью? – Всевидящий взгляд ее голубых глаз прямо-таки буравил мой мозг. – Я мечтаю снять фильм о французском стиле жизни, – продолжила она, – мечтаю о карьере фотографа. А о чем мечтаешь ты, кроме как о том, чтобы досмотреть свой детективный сериал? – Кстати, эту мечту она только что убила. – Так здорово быть с тобой в Париже, Пол, но я уже начинаю немного… – Она запнулась.
– Немного что?
– Скучать.
– Скучать? – Когда лежишь в постели с женщиной и она говорит, что ей с тобой скучно, вполне конкретные части мужского тела имеют обыкновение съеживаться.
– Да. И это вовсе не случайно, что проблема штрафа настигла тебя именно сейчас. Ты расслабился.
– Расслабился?
– Да, tu te laisses aller, пустил все на самотек. Вот уже месяц ты ничего не делаешь. В чайную почти и не наведываешься.
– Но Бенуа справляется и без меня.
– Ты целыми днями смотришь телевизор, зависаешь на каких-то идиотских сайтах в Интернете или попросту просиживаешь в кафе.
– Или валяюсь с тобой в постели. – По моему тону можно было догадаться, что такой образ жизни я нахожу идеальным.
– Но этого недостаточно. Ты же парень энергичный, с фантазией. Ты не можешь так прожигать жизнь. Придумай что-нибудь. Боюсь, что ты продашь вторую половину своего бизнеса, чтобы расплатиться с долгом, и тогда у тебя вообще ничего не останется.
Я все понял. Пробил час пещерного человека. Я должен был выйти на охоту и принести мамонта, чтобы доказать, что я настоящий мужчина. Даже самые отчаянные феминистки иногда впадают в такие крайности. Они требуют, чтобы мужчина открывал в себе женское начало, но время от времени испытывают потребность почувствовать на своей коже прикосновение его пятичасовой щетины.
В глубине души я знал, что она права.
Да, я по-прежнему получал удовольствие от парижских café. Люди за столиками только притворяются, будто читают книги, а сами наблюдают друг за другом, за парочками, которые ведут такой напряженный спор, что кажется, вот-вот перевернут мир, за школьниками-подростками, которые смолят одну сигарету за другой, пытаясь доказать свою принадлежность к взрослому обществу. Это зрелище всегда увлекательно.
Но вот с недавних пор я стал испытывать некоторую неловкость, присаживаясь выпить уже четвертую чашку эспрессо за день. Я ловил себя на том, что начинаю нервно постукивать пальцами по мраморной столешнице, словно в ожидании кого-то или чего-то. И я не мог списать эту суетливость на отравление кофеином. Это было что-то вроде неудовлетворенности, засевшей глубоко в душе, куда не могли добраться кофе, шампанское и даже любовь (и тело) хорошей женщины. Какая-то часть меня находилась в поиске новизны. Мечты, возможно.
– Нет, я не собираюсь продавать свою долю в чайной, – сказал я Алексе, стараясь придать голосу дикую решимость пещерного человека. – Я достану деньги. И кажется, знаю, как это сделать.
– В самом деле? – Ее брови поползли вверх.
– Да. Несколько дней назад мне по электронной почте пришло письмо с предложением работы. Тогда я отверг эту идею, поскольку она показалась мне чересчур эксцентричной, но сейчас…
– И что это?
– Ты ведь смотрела «Тельму и Луизу»?[4]
– Да, а что?
– А фильм «Беспечный ездок»?[5]
– Да? – Она нахмурила брови. Похоже, от скуки не осталось и следа.
– А «Элфи»?[6]
– Оригинальную версию или ремейк?
– А какое это имеет значение?
– Для меня имеет. – Парижские девушки, вероятно, считают ремейки фильмов 1960-х таким же богохульством, как и калифорнийское шампанское.
– Хорошо. Оригинальную версию смотрела?
– Да.
– Так вот, мне предложили работу по мотивам всех этих фильмов.
Алекса улыбнулась и наградила меня поцелуем в плечо. Пусть я еще не принес мамонта, но, по крайней мере, намекнул на то, что мне известны места обитания этих волосатых монстров.
3
Спустя два дня я был в Лондоне, в своем лучшем костюме и с листком формата А4, на котором уместилась вся моя жизнь.
Здание, куда меня только что доставило такси, было высотой не ниже десяти этажей, все сплошь из голубого стекла, кроме парадной лестницы из белого мрамора. На площадке перед входом в огромном гранитном саркофаге произрастала экосистема из экзотических кустарников. Может, они купили египетскую мумию, и она дала ростки? – подумал я. Мне показалось странным, что здесь не высадили розы и яблони, поскольку здание было призвано рекламировать британский продукт. Дело в том, что это была штаб-квартира совершенно новой организации под названием (я цитирую) «Туристические ресурсы: Британия». Именно ее представители через компанию хедхантеров предложили мне работу.
После беглого допроса, учиненного двумя унылыми охранниками, я поднялся на лифте на шестой этаж и сел ждать в коридоре. Полы устилал ковер цвета слегка поджаренного тоста, стены имели оттенок тушенной в томате фасоли. Чего не хватало для того, чтобы полностью воссоздать тему английского завтрака, так это светильников в форме яичницы.
Однако вокруг не было никаких признаков жизни. Пока не открылись двери лифта.
Женский голос вырвался в коридор сначала ровным бормотанием, а потом истеричным криком:
– Нет, я не могу взять твою чертову собаку на стрижку. Во всяком случае, не раньше шести.
Из лифта выпорхнула долговязая, вся в кудряшках, особа лет тридцати в каких-то невообразимых шмотках, как будто купленных в благотворительном магазине, специализирующемся на разношерстой одежде. Свободный джемпер всех цветов радуги, клетчатая мини-юбка, колготки в вертикальную полоску и допотопные замшевые «луноходы». Под мышкой был зажат ворох папок, по внешнему виду которых определенно можно было сказать, что за сегодняшний день их роняли раз десять.
– Нет, это ты иди к черту, Джордж, тем более что уже знаешь дорогу. О! – Она увидела меня и нажала отбой. – Привет! – Мне был протянут телефон для рукопожатия. – Прошу прощения, ты пришел пораньше, заходи… о, черт, где же эти ключи, будь они неладны, подержи-ка это, приятель.
Женщина всучила мне папки, и, пока она рылась в своей замшевой сумке в поисках ключей, я стал свидетелем очередного витка синдрома Туретта[7]. Все это время меня откровенно раздевали взглядом, как это обычно бывает в стриптиз-клубах, когда разглядываешь девушку, танцующую у шеста. Не то чтобы я бывал в таких заведениях. Ну, во всяком случае, в Европе.
– Не разрешили мне припарковаться у входа, мерзавцы. Я хочу сказать, откуда у меня пропуск в первый рабочий день… да вот же они, черт, как же открывается эта проклятая… так, есть, отлично, садись, кофе, о нет, вряд ли он есть, черт с ним, давай сразу к делу, идет?
Она сорвала клейкую ленту с большой картонной коробки, которая стояла под окном.
– Ага, сначала примерим это, согласен?
В мою сторону полетело нечто похожее на безногую немецкую овчарку. Когда я поймал вещицу, то узнал в ней базби, гвардейскую шапку из медвежьего меха. Что это, тест на знание культуры, подумал я? «Назовите этот британский головной убор»? Наверное, теперь мне предложат идентифицировать обжаренный в масле батончик «Марс» и стеганый чехол для чайника с портретом Чарлза и Камиллы.
