Общество, которое не двигается, загнивает и разлагается. Это хваленая демократия Англии, Франции и других. Развращенные нации, они обречены историей.
Абсолютный дух, живущий в нашей душе и крови, толкает немецкую нацию по пути совершенствования. Мы словно шар, жаждущий движения. Что нам нужно? Толчок! Сильная рука. Смелость выбора одного направления из бесконечного множества возможных. Этот выбор мы, немцы, уже сделали. Мы нашли того, кто направил шар в лузу.
- Как бы не вылететь за борт от такого толчка, - тихо сказал Крюге.
- Погодите! - прорычал Макс. - Теперь о Нигеле. Он очень хорошо ощущает дух нашего времени. Мне кажется, все, что происходит вокруг, как-то особенно близко Нигелю. Поэтому мне совершенно понятна его тяга к конкретному мышлению.
- Учитывая его происхождение, - улыбнулся Крюге, - вполне понятна его стихийная целеустремленность.
- Да, понятна, - подтвердил Макс. - Очень понятна, вполне очевидна. Для общества, нашедшего свой путь, необходима единодушная поддержка направления, раз оно уже выбрано. И Нигель чувствует это, ему неприятны бездейственные раздумья философов прошлого. Он становится... арийцем.
Воцарилась тишина. Крюге, подперев рукой щеку, рассматривал Макса, словно видел его впервые. Тюлов погасил сигарету, так что пепел и искры посыпались ему на пальцы, и прохрипел:
- Ты болван, Макс. Ты умный болван, Макс.
* * *
- Ты болван, Макс, - услышал он голос Крюге. - О чем ты думаешь?
Штаубе тряхнул головой. Нужно возвращаться к действительности. В кафе "Вихель", где он сидит со своим другом. В осень пятьдесят шестого года, где уже почти никто не помнит о прошлом. Не хотят помнить. Эти люди в серых плащах с замороженной белизной воротничков, они все забыли или делают вид, что забыли. И Крюге забыл. Нет, не забыл, он... смирился. Щеки в красных прожилках и усталый рот...
- Дело вот в чем, - сказал Штаубе. - Я решил ликвидировать Нигеля. Нет-нет, это не месть. Здесь все сложнее.
- Сейчас? После такого перерыва? - негромко спросил Крюге.
- Да, время - страшная штука, Юлиус. Но время не изменяет фактов. Изменяется только наше отношение к ним. Нигель должен был исчезнуть в сороковом, он исчезнет в пятьдесят шестом. Вот и все. И время тут ни при чем. В конце концов, я имею на это право.
- Ты выпустил его из своих рук уже давно. О правах говорить не стоит. Нигель - юридически и исторически зафиксированная личность. У тебя могут быть неприятности.
И тогда Макс сказал великолепную речь. Что на него нашло, Крюге не понял. Но запал у Штаубе был, и говорил он здорово. Крюге смотрел на улицу и видел, что наступает вечер и от высокого кирпичного дома напротив на асфальт упала длинная фиолетовая тень, через которую проскакивали автомашины.
Художник, словно скучая, прослушал монолог своего друга и, когда тот кончил, сказал:
- Ладно, идет. Где и когда?
Макс замолчал.
- Я не знаю, что такое добро, - вяло заключил Штаубе, - и где оно. Но я знаю, что есть зло. И его надо уничтожить. Тогда освободится место для добра. Нигель - это зло. Он должен погибнуть.
- Пустое, - сказал Крюге, наблюдая за фиолетовой тенью напротив. - Нигель не зло, а ошибка. Дефект мышления. Издержка развития. Мы его сами породили. Просто мы не боги. Каждый раз создавая новое, мы развязываем мешок с чертями. Они влезают нам же на шею. Вот и все.
- Так ты поможешь?
- Еще бы, конечно, дружище!
Макс облегченно вздохнул. Молодец Юлиус.
- Он сегодня будет здесь, в вашем городе. Какое-то торжественное сборище недобитых.
- А-а-а, об этих я слышал. Могу показать тебе их нору.
Когда они пришли на центральную площадь Ноллингенштадта, перед отелем "Нация" уже стояла толпа.
- "Солдатский клуб" организует здесь свои пьянки каждую пятницу, - сказал Крюге. - Сегодня у них встреча по расширенной программе. К ним придут студенты.
По вечернему небу ползли низкие серые тучи. Несколько капель упало на берет Макса и скользнуло по щеке за воротник. Зажглись огни реклам, и на площади сразу стало тесно и уютно. Внезапно из боковой улочки донеслись звуки марша, послышался нестройный топот ног, и перед мужчинами прошли ноллингенские "бурши". Они были при шпагах, в маленьких черных шапочках, в белых чулках, шелковых накидках и коротких штанишках. Каждый нес в правой руке большой сверток с печатями на шнурках.
Из кафе вынесли длинный стол, а потом оттуда высыпала толпа розовощеких плотных мужчин без пиджаков, в белых рубашках. Они быстро и деловито устроили что-то вроде трибуны, студенты расселись вокруг стола, и оркестр заиграл старинный марш.
Макс убрал волосы под берет. Голова у него слегка кружилась. Хотелось спать. Внезапно музыка смолкла, на стол взобрался маленький толстенький человечек и стал кричать. До Макса доносился его голос, прерываемый заунывной негритянской мелодией. На пятом этаже, над кафе, кто-то прокручивал магнитофонную пленку.
Давно забытое чувство, что так уже когда-то было, охватило Штаубе. "Все повторяется, - думал он, - все повторяется. И этот голос на площади, и темный костел, и эти парни с чистой кожей и глазами убийц. Все это уже когда-то было. Уже случалось. И я стоял так же, согнувшись, вобрав голову в плечи, и покорно слушал и тупо думал. По небу, по черному небу, ползли тогда черные тучи, и вот они ползут сейчас. И этот малый тогда кричал, и вот он снова кричит, а я стою и слушаю. Так уже было, так есть и так будет. Время остановилось. Он кричит, а я стою и слушаю, замерзая на ветру. Всегда найдется один, который влезет на стол, где обедают, завтракают и ужинают другие, и начинает кричать. Он кричит, а те, у кого он забрал обеденный стол и кого он лишил обеда, стоят и слушают. Вот в этом вся штука. Если нам очень сильно и долго кричать, мы всегда будем слушать. Может, у нас выработался уже такой рефлекс. Привычка выслушивания, подслушивания и послушания. Может, это уже в нашем мозгу, в нашей крови.
Мы уже не можем иначе. Нас слишком долго тренировали. Это передается из поколения в поколение..."
- Вот он, - прошептал Крюге, дергая Штаубе за руку, - он у них сегодня самый почетный гость.
Теперь на месте оратора стоял Нигель. Он, конечно, не изменился. Румяное лицо и движения манекена.
"Вот кто не стареет, - равнодушно подумал Макс. - Мы все умрем, а он... Хотя нет, он тоже умрет. Очень скоро. Очень, очень скоро".
Макс сунул руку за борт пиджака и нащупал во внутреннем кармане плоский продолговатый ящичек. Металлическая поверхность была теплой и скользкой.
"Нигель, ты скоро умрешь. Ты очень скоро умрешь вот от этой штуки, которая уже целый месяц живет в подкладке серого пиджака".
Максом овладевают воспоминания. Да разве они когда-нибудь оставляли его? После войны он не расставался с ними ни на минуту. Память о прошлом застилала действительность. Он часами просиживал, безмолвно изучая трещины на стене. Ночами он стонал и кричал под тяжестью нерассказанных кошмаров. Так проходили годы, и самым страшным было то, что прошлое, жившее в нем, не умирало. Оно разрасталось, как рак, и захватило весь организм. Макс не противился, ему даже нравилось совмещать явь с умершими событиями. Вот и сейчас, глядя на очередного оратора и не слушая его, он ушел в воспоминания.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
