делает всегда, когда ощущает тревогу.
— Так как, говорите, вас зовут? — задает он следующий вопрос.
— Меня?
— Да, вас.
— Я вам еще не говорила.
— Ну да, верно. Так назовите свое имя, будьте добры.
— Но ведь вы сказали, что я говорила, как меня зовут…
— Это я просто так выразился.
— Агнес.
— Агнес, а дальше?
— Агнес Романн.
Агенту Баскою имя кажется необычным. Вымышленное? Вполне возможно.
— Хорошо, Агнес Романн, так какого рода отношения связывают вас с этим самым Луисом… — Он заглядывает одним глазом в свои записи. — Форетом?
— Я его биограф.
— Биограф? — Агент Баской хмурит брови и еще быстрее болтает ногами. Он знает, что, когда ноги его раскачиваются, плечи тоже ходят ходуном. Он одергивает на себе темно-синий мундир. Предусмотренный уставом накладной карман еле держится, того и гляди оторвется. Мать агента Баскоя великой портнихой явно не назовешь.
— Да, биограф. Вам известно, что это значит?
(Эй, Агнес Романи, это уже перебор — зачем обижать-то?)
— Разумеется, сеньорита, разумеется, — отвечает агент Баской, не скрывая раздражения.
Агнес помахивает трусами, как будто хочет призвать его сконцентрировать внимание на том, что действительно важно.
— Итак, вы утверждаете, что являетесь биографом Луиса… — И он вновь заглядывает в свои записи.
Агнес закатывает глаза.
— …Форета, — договаривает он. — Однако его настоящее имя вам неизвестно.
— Именно так.
— И как далеко вы продвинулись в написании биографии?
— Она практически готова.
— Любопытно.
Агент Баской пытается вспомнить биографии, которые ему приходилось читать. Вспомнилось не слишком много, к тому же стало понятно, что легче всего запоминалось и проще всего вспоминалось не что иное, как имена героев жизнеописания.
— Авы можете описать внешность сеньора Форета?
— Нет.
— Ага. А по какой причине?
— По той причине, что я его ни разу не видела.
— Но вы его подозреваете.
— Не знаю.
Шариковая ручка в руке агента Баскоя по-прежнему движется по строчкам, но, когда взгляд его падает на бумагу, он осознает: из-под его пера выходят лишь какие-то палочки и черточки, а буквы из них уже не складываются.
— Ага Значит, не знаете. А скажите мне, пожалуйста, известно ли вам, кому принадлежит данный предмет нижнего белья?
— Мне это не известно.
— Ага. Вам это не известно. Но известно ли вам следующее: здравствует ли в настоящий момент эта персона?
— Могла и умереть.
— Могла?
— Я не знаю.
— Ага. Вы не знаете.
— Не знаю.
— Вы знаете, что она могла умереть, но не знаете, как ее зовут.
— Ургуланила?
— Ургу… Прошу прощения, как это пишется?
— Думаю, что это ошибка. — Агнес поворачивается на своих внушительных каблуках.
— Подождите, секундочку, эта Ургу… Эта сеньорита — ваша знакомая?
— Я никогда в жизни ее не видела.
— Но вам известно, что она исчезла.
— Этого я не знаю.
— Ага. Этого вы не знаете. А событие, о котором вы пришли заявить, когда имело место быть?
— Семь лет назад.
— Сеньорита, позвольте мне спросить: вы сегодня пили? Возможно, односолодовый виски? — Агент Баской формулирует свой вопрос не без гордости.
— Мне нужно идти.
— Сеньорита, — кричит он ей, пока она не вышла, — вы не думаете, что наряд ваш не… не… не совсем подходит для такой прохладной ночи, как эта?
— Я после занятий танго.
— Ага. То есть вы отправились на танго, прежде чем прийти заявить о том, о чем пришли заявить.
— Слушайте, оставьте это.
— Сеньорита…
Агнес идет к двери еще быстрее; у самого порога она выкидывает из-за спины фигу, адресуя ее агенту Баскою.
Он не совсем понимает, как реагировать. У него нет никакой возможности ни приказать ей остаться, ни задержать ее. Употребление виски или расхаживание по улице в полупрозрачном наряде и с неким предметом женского нижнего белья в руке не квалифицируется как преступление. Как и рассказывание странных историй.
Агент Баской провожает взглядом широкие бедра Агнес, исчезающие за автоматическими дверями.
И только в эту секунду до него доходит, что этот самый предмет нижнего белья она оставила на стойке дежурного. И что с ним теперь делать? Он берет трусы и убеждается в том, что глаза его не подвели: ткань потерта, наблюдается особенная шероховатость в задней части как следствие соприкосновения с брюками. Он их разворачивает — трусы огромны.
Агент Баской записывает в своем блокноте: «Трусы Полифема». Затем вычеркивает слово «трусы» и пишет сверху «нижнее белье». После чего вычеркивает «Полифема». Словесная эквилибристика — не дело национальной полиции. Он убирает в ящик свои заметки и хлопковый предмет одежды.
Две недели спустя шеф, роясь в поисках папки, обнаружит эти трусы в ящике письменного стола агента Баскоя, каковое обстоятельство принесет последнему немало проблем и отразится на его метеором взлетавшей карьере. Но эта история уже не будет иметь ничего общего ни с девушкой, ни с Луисом Форетом. Кстати, о девушке: единственное действие, предпринятое агентом Баскоем, свелось к записям в блокноте.
Именно так мы в большинстве своем и поступаем. Даже те из нас, кто наиболее строг к себе. Мы пишем в блокноте, делаем заметки в мобильном телефоне, завязываем на память узелки. Размышляем о том, что могли сделать, но не сделали, и о том, что сделали, а могли бы и не делать. А потом отпускаем. Просто позволяем чему-то случиться, позволяем событиям идти своим чередом, идти так, как оно идет.
И часто то, что может предложить нам жизнь, сводится просто-напросто к сотрудничеству с нашей же собственной биографией.
Человек, которому предстояло стать Луисом Форетом
(биография)
Агнес Рочани (при участии Луиса Форета;
I. История Шахрияр[1]
Идра (Греция), июнь 2011 года
«Реальные истории происходят не в хронологическом порядке», — едва ли не первые слова Луиса Форета, обращенные ко мне непосредственно после того, как он заказал свою биографию. Жизнь — мозаика, сложенная из скудной горстки фрагментов, а не из миллиона кусочков смальты, как те, в Помпеях, сказал он, и таких фрагментов всего девять-десять, в чем и заключается основная трудность работы биографа: ему предстоит вдохнуть некий смысл в составленное из десяти фрагментов изображение, чтобы целое не выглядело детской мазней. Тебе придется скакать то вперед, то назад, сказал он, а потом еще раз, по второму кругу, и только так ты сможешь узреть значение целого, подобного скорее живописному полотну, а никак не мелодии. И прибавил: пиши историю Луиса Форета я сам, первым элементом мозаики сделал бы образ залива Саронико за год до явления миру человека, известного как Луис Форет.
Усатый музыкант в белой льняной рубахе, примостившись на плоском, как голова змеи, кнехте, играет в порту Идры на
