И как будто прибита душа наотмашь, навсегда и со знанием дела,
и играешь ты роль и впадаешь ты в раж, значит точно – в душе накипело!
Ну, а там за окном – всё в разводах воды, всё размыто и слёзы на стёклах,
и в миноре настроены капли-лады на щеках твоих нежных и мокрых…
Всё берём, что намечено точно и в срок, всё решаем без спросу, без толку,
всё приходит, как будто послал это бог, а уходит всегда втихомолку…
На подмостках затишье, но это не так, держат паузу, словно винтовку,
просто ищут того, кто подлец или враг и скомандует – “Наизготовку!”
Этот мир в одиночестве словно застыл, как упрямая серая лава,
в суете и в запале он просто забыл все слова после выкрика – Авва!”
И приходят всегда, не имея лица, по команде, без спросу, чеканно,
и от слов наглеца и от дел подлеца открывается старая рана…
На подмостках играют трагедию-буфф, наплевав на суфлёрскую будку,
и уходят шуты, напоследок махнув, как рукою последнюю шутку…
* * *
Как вечерней волной устоять на натянутых струнах,
отражаться спиной в зазеркальных корёженных лунах,
о порог спотыкаться и край музыкального такта,
не удержишь рукою резца,
да и нет уж лица,
и пытаться играть и справляться с ролями хоть как-то,
дожидаясь антракта…
А на небе сейчас зазывнАя предельная россыпь,
ты уже и не личность, не сапиенс, только лишь – особь,
“вспоминаешь своих грустных шлюх” и гуляешь с Мальвиной,
и ножом по стеклу – и мечтать позабыть этот звук,
недосуг, недосуг,
и почувствовав силу в себе быть скотиной,
управлять гильотиной!
Или лучше всего стать деталью, не целью пейзажа,
удержаться, не впасть, не пропасть в водевиль эпатажа,
наиграются вдоволь чуднЫе, смешные игрули,
всё смешное – есть зло, и пропали давно Короли и капуста,
вот нащупаешь дно, там не клад, там не густо,
сохраняй равновесие, даже когда и согнули,
как на сломанном стуле!
Что скрывается зримо под маской печального мима,
это вовсе не смех, и не шоу, не блажь – это схима,
три ступени – Шенье вновь восходит в кровать,
изменить траекторию смыслов уже он бессилен —
от избытка извилин,
попытается душу в горячке немедля продать,
но не ставя печать!
И зовёшь, распаляясь, того, кого нет и в помине,
даже если и есть, где-то бродит в слезах и в рванине,
и торчит из известного места плюмаж,
как алхимик, выводишь зерно в чистом виде,
чтоб отдать его гниде,
ну, а если не дашь,
это как бы шантаж!
Не забудьте пропить и пропиться, любимая братия,
если что согрешил, не во зло, не назло, только ради я,
и зажгите последние старые, блёклые свечи,
обнимите подруг в темноте по-фрейдистски,
и глоток (дёгтем пахнущий) виски,
всё бросаю к чертям, уезжаю надолго далече
и теряю дар речи…
Как рукою проводишь и трогаешь нежную гладь,
как наветы и всполохи криком, молитвою снять,
вспоминаешь на кляче в погоню, как рысил,
и почувствуешь силу очЕрченных, прерванных линий,
на которые лёг уже иней,
рассыпая, когда полномочия слова превысил,
перед свиньями бисер!
И прочувствуешь силу Вселенной и чушь эзотерики,
а вокруг храмов – крики, скандалы, истерики,
в небесах второпях сплошь разлитое в хлам молоко,
начинаешь с нуля,
и не ради, а для,
и вступаешь, жонглируя словом с циркачами в трико,
в Розенкрейцер и Ко.
Ре минор – это сложенный Реквием, только с отсрочкой,
недописанной строчкой…
……
строя глазки, фланируют рядом с улыбкой смешные Мальвины,
все с корзиной для сбора плодов гильотины…
* * *
Что там хлещет за стеклом – всё бравады, да бравады,
как отшельники на слом – на щеках следы помады,
вроде кладка кирпичом в середине мелких дрязг,
пастырь воет ни о чём – паства слышит только лязг…
Ставлю в ночь Кармен-сюиту, громко, спешно, ну и что ж,
молоко уже разлито, а в руке сверкает нож,
спят усталые волхвы, только лишь прищур конвоя,
с этой рубленной канвы и до волчьего, до воя…
А потом, в ночи, открыто ищешь с псиною кафе,
плещет под душой сюита и выходишь подшофе,
город – стылый, снег сверкает, времена имеют вид,
кто-то лезвие клепает, а Давид – изобразит…
Зря Лион писал неправду – лже-Нерон, он истин был,
кто сказал тогда бы Савлу – и Петра бы след простыл,
капители подустали, провалился древний цирк,
подпустили, привязали – кто-то тихо спичкой – чирк…
А в карманах прячат фиги, нА ухо донос уже,
обмолотят хлеб на риге, а сварганят бланманже,
под снопом строчит Никкола, тоже мне – Макиавелли,
в ритме, в пластике гандбола нарастает пресс Равеля…
Время сыто, время пьяно, время подлостей и спячек,
а с утра похмельно, рьяно вся страна встаёт с карачек,
в мордобое жрут, так тело – проиграет Клею Багнер,
тут такое, братцы, дело – скоро вас разбудит Вагнер…
Всё детально, под копирку, до последних запятых,
сверлят нудно в теле дырку, бьют прицельно и под дых,
у кентавра рожа мавра и навесят стремена,
может было время Павла – Савла нынче времена…
У рептилий нет идиллий, снова летопись велась,
просьбу Августа Вергилий… – и верёвочка свилась,
как в комедии от Бога – появился снизу Данте,
скоро, братцы, перемога – и исполнят рок куранты…
Мамелюк – он тоже гений, под седлом гнедой рысак,
от церковных песнопений уползает в ночь русак,
поминают в храме зло – вспоминается Египет,
нам покуда повезло – “треугольник будет выпит!”
Ну-ка, полотно Давиду – время жертв и коронаций,
Нотр-Дам тут лишь для вида – вспомнишь лихом
“Лигу Наций”,
короля играет свита, свита выбрита уже,
буфф-трагедия не сбита, выход – прямо в неглиже…
А в финале – тут на выбор – Моцарт, Шнитке и Шопен,
высох этот третий Тибр – пляшет весело Кармен,
после пляски – золотая, в ля-мажоре тишина,
а Кармен, как будто тая… своей ролью смущена…
* * *
Я по канонам бился о стекло и прыгал в омут с верхнего предела,
я пил вино, чтоб по груди текло и каялся у левого придела,
не раз топил и истину в вине, казалось это проще, чем признаться,
я воевал с врагом своим во мне, чтоб не с кем было больше состязаться,
бросал монеты старые в моря, попасть пытаясь в морду урагана,
я понимал, что шепчутся не зря и спину прикрывал всем неустанно,
я ворот открывал на три петли и нараспашку жил, любил и верил,
и сам себе кричал – а ну, сотрИ, нарисовав в дворце хрустальном двери,
я обнимал не самых лучших женщин и ужинал частенько с подлецами,
экспромтом выдавал в лицо им речь длиннющими и пьяными ночами,
я пересёк и вдоль и поперёк меридианы суш, морей, мистерий,
но не нашёл, которую б увлёк на широту душевных параллелей,
я видел виноватых без вины, я жал им руки нехотя и мОлча,
и видел тех, кто были прощены, улыбку на лице с издёвкой скорча,
я рвал бумаги, жёг в огне камина, прощаясь, как с друзьями, навсегда,
я видел, как податливая глина становится и камнем на года,
сминал каноны, шёл не в колее, на ровном спотыкался, в пропасть прыгал,
но не сжигал прочтённое во мне и не вгонял под переплёты игл…
* * *
За словами в погоню – догонишь, а может не надо,
а тревогой-травой дальний путь прорастает уже,
сверху птицы поют – это блажь, озорство и надсада,
но не слушаешь их, погоняя в слепом кураже…
Где бы здесь отмолиться, да так чтоб до ручки, до края,
чтоб уже до последней, до знойкой, изломной черты,
чтобы звон колокольный по нервам стегая, стегая,
рассказал – кто такой и что стОишь, наверное, ты…
Где-то ближе к концу птица Сирин назойливой песней
отвлечёт, будто к краю сгоняя, гоня лошадей,
может кто-то смолчит и глаза закрывая, хоть тресни,
