— Я не хотел этого — только произнес он — я рассказал лишь про груз литературы. Никакие бумажки, которые можно снова отпечатать, не могут стоить жизни невинных людей!
— Вы не знали, с какой жаждой рабочие ждут нашей газеты? — со злостью спросил Даир — попробуйте сказать им, что это лишь бумажка; для них это слово правды, за чтение которого их избивают полиция и хозяйские наймиты, а они шлют нам гроши, отрывая от своей скудной платы и обеда своих голодных детей! Вы, возмущаясь "эксами", не заметили или не захотели заметить этих денег, омытых слезами, потом и кровью — сколько их, а также труда, времени и риска наших товарищей ушло на издание тиража, попавшего в лапы полиции, и устройство маршрута, теперь потерянного. Теперь рабочие будут ждать нашего слова, ИХ слова, напрасно — пока мы не наладим новый маршрут.
Штрих молчал. Закончив свою отповедь, Даир, посмотрел на часы и сурово сказал:
— У меня больше нет времени с вами спорить. Вы пойдете со мной, чтобы предстать перед судом товарищей и ответить за то, что совершили. Помните, что при малейшей вашей попытке бежать или поднять тревогу я выстрелю без промедления.
Его взгляд подтверждал твердость этих слов. А дуло револьвера в его руке смотрело немигающим черным глазом. Штрих вспомнил, как сам он когда-то так же смотрел в нацеленный ствол пистолета в своей собственной руке, когда после того предательства ему не хотелось жить. И лишь слова жены удержали его тогда — милый, если с тобой что-то случится, ты и меня этим убьешь!
— Провокаторов убивают — подумал он — но пусть я трижды виновен: не смертью своей я должен это искупить, а счастьем любимой женщины и детей; ради них я должен жить, чего бы это ни стоило!
Решив так, он вдруг ясно понял, что ему надлежит делать.
— Я думаю, что Первому, или кто там у вас будет, захочется взглянуть на очень любопытные бумаги — сказал он, больше всего боясь, что его выдаст изменившийся тон — в организации есть настоящий шпион, полицейский агент. Посылая мне фальшивый вызов, полиция уже знала, с кем имеет дело; впрочем, разговоры о провокаторе были еще причиной моего отъезда за границу за год до того. И кажется, я знаю, кто это. Если я назову имя — согласится ли Организация оставить меня в покое?
— Торг неуместен там, где должно следовать долгу! — возразил Даир — суд учтет и это. Давайте бумаги сюда!
Леон боялся, что незваный гость будет стоять за его спиной с револьвером наготове. Но за дверью кабинета как показалось, послышался какой-то шорох, похожий на шаги, и Даир остался на месте, спрятав оружие в карман. Это было его ошибкой: тот самый пистолет сейчас лежал поверх книг на верхней полке, действительно прикрытый сверху какими-то бумагами. Раньше он хранился в ящике письменного стола, но Зелла, опасаясь за добравшихся до оружия детей, настояла переложить его в недоступное им высокое место. Пистолет словно сам скользнул в ладонь — и Леон резко повернулся, держа оружие в вытянутой на уровне глаз руке.
— Не двигайтесь! — крикнул он — поднимите руки! Вы просто убийца, ворвавшийся в чужой дом! Что бы вы сделали, войди сейчас моя жена и дети — убили бы и их, боясь оставить свидетелей, могущих вас выдать, как убивали при "эксах" ни в чем ни повинных прохожих? Вы не живете, а умираете, или готовитесь умирать, я же хочу жить, любить свою жену, растить детей, и никто не может поставить это мне в вину!
Он старался разжечь в себе ненависть к сидящему напротив человеку. Без этого он не мог заставить себя нажать на спуск, отчего и не выстрелил первым, без всякого предупреждения, хотя разум и говорил ему, что это было бы самым верным.
— Медленно и осторожно достаньте револьвер и положите на стол стволом к себе — приказал он гостю — при первом же резком движении я стреляю!
Даир подчинился, не показывая однако ни малейшего страха. Штрих левой рукой взял чужое оружие, и даже его опыта и знаний насквозь штатского человека хватило понять, что револьвер не был заряжен.
— Мы не убийцы! — сказал Даир — я лишь хотел заставить вас идти на суд, а не стрелять с порога; я боялся, что не сдержусь. Мы хотим переделать сами основы этого мира, а не укреплять их, утверждая свою жизнь по его законам — поэтому сейчас мы разрушители, расчищающие место, хотя бы при этом утрачивалась и то, о чем стоило бы пожалеть. Война не бывает бескровной: пусть те, кто не может сам по слабости или несознанию встать в наши ряды, поймут и простят нам лишнюю кровь, считая ее своим вкладом. Мы имеем право не жалеть никого, потому что ради грядущей победы не щадим и себя. После нее мы вспомним о добре и справедливости — сейчас же нам нужно другое.
— Забыв об этом, вы перестанете быть людьми — ответил Леон — ради чего вы идете на смерть, не "против", а "за"? Знаете ли вы, что такое простое человеческое счастье и любовь? Я был столь счастлив с Зеллой, что, не веря в бога, спрашивал его — за что мне такое? Она — идеал, о котором может мечтать любой человек: красивая, умная, добрая, учит наших детей всему, что умеет сама: языкам, рисованию, пению, музыке и гимнастике. Это она настояла назвать нашего сына Леоном, а я дал дочке ее имя; маленькая Зелла очень похожа на маму, а жена говорит, что маленький Леон похож на меня. Он научился читать в четыре года, а дочка уже хорошо танцует и играет на фортепьяно; все говорят, что у ребенка есть талант. Мы окружали друг друга такой заботой, словно угадывали мысли; мы принимали радости и печали любого из нас, как свои.
— Мы знаем иное, подлинное счастье: творить историю и знать, что через много лет наши потомки будут воспевать наши дела и завидовать нам — бросил Даир — а настоящая любовь — идти вместе по этому пути, рука об руку, а не прозябать в обывательском уюте! Как куют железо, превращая его в прочную блестящую сталь ударами молота и обжигающим огнем, так и истинная любовь должна быть не слезливо-мягкотелой, а требовательной, беспощадной и нетерпимой! Среди нас было двое; они любили друг друга так обжигающе ярко, как никто другой — любили за непримиримость и готовность отдать все ради борьбы, а не за заботу друг о друге!
— Зачем вы говорите это мне? — крикнул Штрих — оставьте мне самому решать, как любить! Пусть мое счастье маленькое и обывательское — но оно мое, и я не отдам его никому! Я люблю своих жену и детей так, что они стали частью моей души — что может быть человечнее этого? Вы властны приказывать поступать так или иначе, но не вам решать, что должно быть свято и дорого — пусть хоть это останется личным!
— Мы — авангард человечества, потому что живем мечтами и душой в светлом будущем, а не в презренном настоящем, и готовы принять мир лишь таким, каким должен быть, а не таким, каким он пока есть — непреклонно возразил Даир — и не по приказу свыше, а по своему убеждению мы должны быть беспощадны и требовательны сами к себе, имея тело и душу из закаленной стали. Для обывателя частная жизнь — его личное дело, мы же про все должны думать, пойдет ли это на пользу или во вред делу общему. И может это звучит жестоко, но сейчас нам нельзя привязываться душой к чему бы то ни было, даже к семье — иначе этим воспользуется враг, и ваш случай лучший тому пример. Или же вы должны были заранее сделать выбор, наподобие того, как капитан, беря на палубу лишний груз, заранее знает, что без сомнения выбросит его за борт, попав в бурю. Когда у одной из наших товарищей родился ребенок, она отнесла его в воспитательный дом, хотя очень любила его — но не могла поступить иначе.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
