— Оклемается, — ответил Серый, — батя мамку так бил, что она по трое суток лежала на печи. И ничего, всегда выздоравливала, — он нахмурился, — и у нее сил даже хватило, чтобы батьку в могилу свести. Чтобы Пашку заставить батьку прибить.
— Чего ж ты так баб-то невзлюбил? — Спросил я нахмурившись.
— Потому как и без них никак, — надул свои ноздри Матвей, — и с ними тяжко. Коль не держать их в ежовых рукавицах.
Что-то показалось мне, что Матвей совсем сдвинутый. Наверное, и правда семья у них получилась калеченная: один брат отца зарубил, да по головам пошел, ища себе выгоды. А другой, младший, и вовсе спятил, пади.
Пришлось мне держать на мушке Матвея еще минут сорок. Только после этого приехал к Серовскому двору милицейский уазик. Знакомые мне уже ребята, что ходили под майором Квадратько, прибежали в хату. Тут же схватили Матвея, да увели.
Скорая приехала позже. И были то уже знакомые мне Марина с Макаром.
— Что-то ты все время, Игорь, попадаешь в разные незадачи, — сказала Марина, когда побитую Катьку медбратья загрузили в их буханку.
— Ничего, — ответил я, — бывает.
Марина оказала мне первую помощь. Оказалось, попало мне в плечо три дробины. Две прошли навылет, практически под кожей. А третьего выходного отверстия Марина не увидела.
— Сделаем тебе перевязку, — сказала она, — покамест. А так, давай скорее в больницу. Надо, чтобы тебе достали эту дрянь из раны. А то мало ли что еще прицепится. Да и остальные ранки надо бы почистить хорошо. В больничных условиях.
Пообещав ей, что пренепременно поеду в больницу, вернулся я в хату.
Екатерина Ивановна все время, пока мы занимались Матвеем и ранеными, сидела на одной из коек неподвижно. Глядела куда-то в стену, да молчала. Вот и решил я спросить, что у ней на душе. Предложить, чтобы не ночевала сегодня в хате одна, а пошла на против, к своякам, к Ваньке Кашевого матери.
— Теть Кать, — вошел я в переднюю, — как вы?
Сидела она все так же без движения. Все также смотрела в одну точку. Блестящие ее глаза опухли от долгого рыдания. Лицо болезненно отекло. Простые ее темные с проседью волосы казались слабыми и изломанными. Нескладной косичкой упали она ей на плечо.
— Все будет хорошо, — сказал я и приблизился, сел на корточки у ее колен, — прошу вас, уйдите с хаты к соседям. К Игнатовым. У них покамест поживите. Сейчас вам сложно будет одной, после всего, что произошло. Присмотр нужен.
Она не ответила. Так и глядела куда-то в стену, поверх моей макушки.
Я вздохнул. Встал и тронул ее легонько за локоток. Проговорил:
— Давайте я отведу вас. Пойдемте, ну? Вставайте, Екатерина Ивановна.
Вдруг она вздрогнула, словно бы проснувшись ото сна. Посмотрела мне в глаза своим больным водянистым взглядом.
— Зачем ты это сделал? — Спросила Екатерина Ивановна.
Глава 2
— Зачем пришел? — Глядя на меня снизу вверх спросила Екатерина Ивановна, — коль уж не пришел бы, остался бы мой сын со мною!
Я нахмурился, глядя в жалостливое лицо Екатерины Ивановны. Скрестил руки на груди.
Мда… Даже после того, что на ее же глазах сотворил Матвей после того, как бил он свою жену, как стрелял в Мятого, держится она Матвейкиной стороны. Материно сердце, иной раз, против всякой головы идет. И понимал я, что бесполезно ее как-то переубеждать.
— За что же ты так со мной? — спросила она тихо, — за что же ты так со мной, Господи! Всех мужиков у меня отнял!
— Пойдемте, — повторил я, — отведу вас в хату к Ваньке Кашевому. Вам сейчас нужна какая-никакая душевная опора. Одной нельзя.
Потянулся я к ней аккуратно. Положил руку на плечо. Екатерина Ивановна, что секунду назад возводила очи горе, зыркнула на меня хищной змеею.
— Не тронь меня! — Отмахнулась она, — не тронь! Уйди! Не хочу я тебя видеть! Не желаю!
Я не стал возражать. Поглядел на эту бедную женщину еще полминутки и пошел на выход. Во дворе я снова погладил беззаботного Фомку и пошел за калитку. Как только вышел наружу, увидел, как бежит ко мне соседка Екатерины Серой, Ваньки Кашевого мамка.
Грузная женщина в косынке узелком назад, раскрасневшаяся, с обеспокоенным лицом, мчалась она через дорогу. Позади, у двора ее, стояла старая копейка. С водительского места вышел наружу седой дед. Лег он локтями на крышу, стал глядеть на нас.
— Игорь! Игорь Землицын⁈ — Закричала соседка.
— Ну да, — ответил я женщине, — чего случилось?
Та ничего не сказала. Бухнулась передо мною на колени. Уселась прямо на подъеденную индоутями травку. А потом расплакалась.
— Да чего вы? — Не понял я, когда женщина принялась хватать меня за руки и целовать кисти.
— Спасибо! Спасибо, что Катьку мою уберегли! Без вас бы она…
— Да чего вы⁈ — Вырвал я руки возмущенно, — что творите-то?
Женщина глядела на меня блестящими глазами. Утерла грязноватой рукою накопившуюся у уголка слезинку.
— Как мне тебя поблагодарить? — Всхлипнула она, — ты единственный, кто решился против Матвея пойти. А я боялась! Он так смотрел на меня, что дух с грудки выбивало! Что страшно глядеть ему в ответ! А ты спас ее! Не побоялся!
— Коль хотите поблагодарить, — я опустился к женщине и взял за локти, помог подняться, — так поблагодарите по-человечески, а не вот так.
Женщина смотрела на меня пару мгновений, а потом бросилась на грудь, прижалась.
— Спасибо… Храни тебя Господь, — прошептала она, — теперь уж когда стало все известно всем соседям, нам не отвертеться. Надобно Катьку выручать из этого семейства.
— Не боитесь, — проговорил я, отняв женщину от себя, — что соседи запазорят?
— Я больше боюсь, — она с трудом, громко сглотнула, — что дочка моя не переживеть ихнего с Серым брака. Теперь в два раза сильнее боюсь.
— Все будет хорошо, — кивнул я, — Катя выздоровеет.
Женщина посмотрела на меня теплым, благодарным взглядом. Потом снова прижалась.
— Помогите Екатерине Ивановне, — сказал я, — она там, в хате осталась. Не хочет выходить. Заберите ее к себе на немного. Ей одной сейчас нельзя.
— Заберу, — принялась заверять меня женщина, — обязательно заберу! Не оставлю ее на произвол судьбы!
— Ну и хорошо, — сказал я и вежливо выбрался из объятий женщины, — а мне пара. Еще в больницу надо успеть, да Белку на ночевку поставить.
К девяти утра роса уже почти спала. Все еще теплое, щадящее утреннее солнце высушило травы в лугах и полях, что лежали в низине, под Красной. Вдали, за лесополосой, поблескивал посветлевший после обильных горных дождей Уруп.
Я глядел на реку, серебряной полосой протянувшийся вдали, вдыхал полевой хлебный дух созревшей пшеницы.
Сегодня весь наш шоферский отряд собрался на учения. Ждали мы, пока приедут секретные комбайны, которые, впрочем, уже посмотрел каждый мальчишка в Красной.
Пока мы ждали, прислонился я к Белкиному носу. Отказался от самокрутки, что подсовывал мне шофер по имени Валька Семирикин. Оттого что мало мы общались с этим молодым человеком, не знал он, что я не курю.
После этого как-то задумался я, глядя на солнечные блики, которыми полнилась вдали лента Урупа, вспомнил вчерашний вечер.
Ох и долго же проторчал я вчера в больнице. Врач — дородная строгая женщина за пятьдесят, обработала мои ранки. Наложила повязку. Наказала приходить в отделение раз в день, чтобы менять ее на новую. На мой вопрос про Катьку Серую уклончиво ответила:
— Да не бойся, Игорь. Будет с ней все хорошо.
Дома мать со Светкой подняли вой. Утаить мою рану от них не получилось, и у Мамы чуть было не случилась истерика, когда я честно признался ей, что в меня стреляли из ружья.
С отцом мы долго разговаривали. Обсуждали, что случилось в Серовской семье и вообще, почему я туда полез.
— Смотри, — сказал он мне строго, — когда-нибудь оттяпают тебе нос, если уж продолжишь в чужие дела соваться.
— А у меня по-другому как-то и не выходит, — спокойно улыбнулся ему я.
