Я был у нее дома. Никто тогда не узнал о моем «тайном контакте» с Америкой, но я навсегда запомнил эту встречу в 1944 году.
После одного из боев тренер сборной Тихоокеанского флота капитан медицинской службы Зуев пригласил меня в спортзал, находившийся на улице Колхозной, дом 3.
Зуев попросил старшину Семенова — тогда уже чемпиона флота — надеть перчатки. И меня тоже. Ринг окружили все, кто тогда был в спортзале. Удар гонга…
Петя Семенов на первых секундах был в нокдауне.
Тишина…
Зуев говорит: «Бердников, наденьте перчатки!» Бердников был тоже чемпионом флота в полусреднем весе. С Бердниковым на первых же секундах произошло то же самое.
«Вы зачислены в сборную флота», — сказал мне Зуев.
С Володей Бердниковым мы стали друзьями.
Все это пронеслось передо мной, когда с капитанского мостика «Уралмаша» я смотрел на чужой город.
Гетеборг поражал множеством автомобилей, старинными парками, силуэтами лютеранских церквей. А главное, невиданным прежде, невозможным для моей фантазии обилием сыров. Каких сыров тут только не было! Желтыми кругами, белыми колбасами, красными шарами они свисали над прилавками. Их можно было бы принять за муляжи, если бы не густой, острый, щекочущий ноздри дух. Я не представлял, что бывает столько сыров — твердых, мягких, с травами, орехами, кусочками колбасы. Было странно: шведский пролетариат, как говорил нам первый помощник, пока не победил, а сыров здесь — как у нас будет, когда построим коммунизм.
С четырнадцати лет я рос комсомольцем, принимал на веру идейные постулаты, какие моему поколению давала школа, доступные нам книги, окружающая среда. Я слышал о существовании другой жизни, в которой арестовывают людей, увозят в лагеря. И хотя среди них оказывались наши знакомые, у меня не было и малейшего представления о глубине пропасти, которая разделяет страну ударных пятилеток и страну лагерей. Я не задавал себе вопросов, не мучился сомнениями. Мир казался предельно ясным. Мы были готовы умереть за власть Советов.
Нам и придется за нее умирать, но совсем не при тех обстоятельствах, которые мы воображали в своей наивной и глупой юности.
В Гетеборге предстояло размагничивание «Уралмаша». В портовой лаборатории, куда мы с матросами отнесли штурманское оборудование, толпились моряки с других пароходов. Их суда стояли на рейде красивые, свежевыкрашенные, рядом с ними наш сухогруз выглядел как усталая ломовая лошадь. Глядя в окно, какой-то иностранец-моряк сказал своим друзьям на сносном русском языке и так громко, чтобы мы слышали:
— Интересно, это чей такой обшарпанный корабль? Мои патриотические чувства были уязвлены.
— Неважно, какой у парохода вид, — задиристо ответил я, — за то он под флагом самого прекрасного государства!
Незнакомец поднял на меня вдруг посерьезневшие глаза:
— Кто это вам сказал? Ответ у меня вырвался сам собой:
— Это не надо говорить, это все прекрасно знают, и вы, я думаю, тоже! Взгляд незнакомца был долгим, сочувственным. Так смотрят на тяжелобольного, не имеющего никаких шансов, но не подозревающего об этом.
Мы возвращались на пароход, довольные собой. Матросы поглядывали на меня восхищенно.
Три года спустя, брошенный после очередного колымского побега на грязный бетонный пол, в наручниках и со связанными ногами, задыхаясь от густого запаха хлорки, из всех впечатлений прожитых мною двадцати трех лет я почему-то вспомню эту сцену в Гетеборге и печальный долгий взгляд незнакомца. В тот день, помучившись со мной и не желая вести беглеца в тюрьму среди ночи, солдаты приволокли меня в сусуманский дивизион. Вдоль стены тянулся ряд жестяных умывальников. Вода капала в ведра и мимо, создавая иллюзию дождя. В тусклом свете я увидел рядом на полу другое скрюченное тело. Человек утопил правую часть лица в вонючем месиве, чтобы уберечь от грязи надорванное левое ухо, залитое кровью. Время от времени в помещение входили толпы солдат, и каждый, переступая через наши тела, пинал нас сапогами, как мяч. Когда топот утихал, мой товарищ по несчастью с трудом открывал один глаз и шевелил разбитыми губами: «Видно, одни футболисты!»
Он пытался приподняться, но ничего не получалось.
Так я познакомился с Женькой Коротким.
Скрючившись с ним рядом, силясь приподнять голову, чтобы жижа на полу не набивалась в рот, я с отвращением слышал собственный молодой голос — голос третьего штурмана «Уралмаша», как он — то есть я! — искренне и вызывающе усмехался незнакомцу в Гетеборге: «Неважно, что наш пароход некрасивый, зато он под флагом самого прекрасного государства!»
Неужели с того дня прошло всего три года, а не вечность?
Закончу, раз начал, про Женьку Короткого. Мы с ним встречались на Колыме еще три-четыре раза. Женька ничего не рассказывал о себе. Помню только, что он родом с Украины и был детдомовцем. Однажды столкнулись в Сусумане в первом следственном отделе. Каким-то чудом колымские врачи пришили ему ухо. В длинном коридоре, по которому нас вели, висело ржавое зеркало. Женька, замедлив шаг, повернул голову так, чтобы увидеть в зеркале пришитое ухо. И усмехнулся:
— Родина, какой я стал смешной!
В кабинете следователя на столе стояла статуэтка Тараса Бульбы. Женька уставился на нее.
Вы что, Короткий? — спросил следователь.
Вот смотрю, гражданин начальник, и думаю: что мы за нация такая, если это — наш кумир?!
Какое-то время спустя мы встретились на сусуманской пересылке.
Прощай, — улыбнулся Женька.
Ты чего? — возразил я. — Чего «прощай»? Увидимся где-нибудь на штрафняках.
Женька грустно-грустно покачал головой:
— Думаю, что нет.
Женьку застрелил конвой на Ленковом. Через четверть века, летом 1977 года, уже живя в Москве, я прилетел с друзьями на Колыму и отыскал в Сусумане разрушенный барак и бетонную стяжку, на которую нас с Женькой Коротким бросили связанными по рукам и ногам. Сквозь бетон пробивалась зеленая трава. В траве одиноко валялся жестяной умывальник, наполовину засыпанный землей. Я не сентиментальный человек, но почему-то проклятый этот умывальник совершенно доконал меня. Вспомнил себя, молодого, самоуверенного, в Гетеборге и Женькино: «Родина, какой я стал смешной!..»
Это правда: наше поколение бывало смешным — до ужаса.
— Вы знали, на кого совершаете покушение?
Я не видел задававшего вопросы: направленный свет ослеплял меня.
Откуда мне знать.
Вы покушались на жизнь товарища Лауристена.
Кто это? — отводил я глаза.
Заместитель председателя правительства Эстонии. Я одурел.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
