Читаем без скачивания Жить и умереть свободным - Сергей Зверев

Кто-то из контролеров, остановив уважаемого «бродягу» и глядя поверх его головы, процедил:

– Ты, бычара, кепку перед начальством сними, а то щас на вахте тренироваться заставлю, надевать и снимать до самого утра!

Любой арестант, считающий себя авторитетным пацаном, всегда отвечает конкретным делом – в противном случае крест на зоновской, среди блатных, карьере. В печень контролера тут же воткнулась заточка, загодя выточенная тут же, на «промке».

Под крики «мочи козлов и мусоров!» зэки перешли к более активным действиям. Нескольких контролеров забили насмерть тут же, нескольким удалось удрать. Их, впрочем, особо и не преследовали. Спустя полчаса одним гигантским пожаром полыхала вся «промка», где в вечернюю смену работали около трехсот человек. Бунт мгновенно перекинулся и на жилую зону, отгороженную от промышленной высоченным бетонным забором с колючей проволокой. С вышек сразу же загремели автоматные очереди. Однако арестанты были к этому готовы: в стрелков тут же полетели бутылки с растворителем и зажигательной смесью – благо подобного добра на промзоне было более чем достаточно.

Бунтовщики действовали на редкость осмысленно, и это выдавало в их действиях четкий и хорошо разработанный план. Кроме загодя приготовленных дробовиков и бутылок с «коктейлем Молотова», в качестве оружия использовалось все, что попадалось под руку: ножки металлических кроватей, штыри, детали станков, даже длинные доски, утыканные гвоздями-«сотками». Вход на зону с огнестрельным оружием категорически запрещен охране по Уставу, однако двое контролеров с подожженных вышек почему-то спустились не в простреливаемый коридор между заборами, а непосредственно в «жилку». Так в руки бунтовщиков попало несколько «калашниковых» с боекомплектами.

Центральная вахта была заблокирована так, что охрана из прилагерного поселка не могла подтянуться к жилым баракам. Были быстро и грамотно подожжены административный корпус и оперчасть – ночной пожар окончательно дезорганизовал начальство. «Козлов», то есть лагерных активистов, просто заперли в их «козлячьем» отряде, зловеще пообещав разобраться с ними чуть позже. Следующим шагом стал поджог кинологического питомника: ментовских собак арестанты ненавидели не меньше, чем их хозяев. Проводников собак, случившихся в питомнике, убили вместе с их псами.

Арестантам удалось даже завладеть бульдозером, стоявшим на «промке», и это сыграло в событиях едва ли не самую решающую роль. Кабину бульдозера наспех заэкранировали кровельными листами и мешками с песком. Пулю из «калашникова» такая импровизированная броня, конечно, не держала, но заметно сбивала балансировку траектории и гасила большую часть энергии. А главное, не позволяла уцелевшим стрелкам на вышках наблюдать момент попадания, лишая их тем самым удовольствия от удачных выcтрелов. Урча мощным дизелем, бульдозер, напоминавший уменьшенную модель бронепоезда, сминал на своем пути все: начиная от столбов с колючей проволокой перед контрольно-следовой полосой и заканчивая высоченным бетонным забором между «промкой» и «жилкой».

Самому подполковнику Киселеву несказанно повезло: во время бунта он был за территорией зоны, в прилагерном поселке. Окажись он на зоне – его просто бы разорвали на части.

«Хозяин» стоял в заснеженном дворике служебного дома, и огненные отблески пожара ложились ему на лицо. В этом огне горела карьера начальника ИТК, его блестящий послужной список и безбедная пенсионная жизнь, до которой оставалось совсем немного. Глядя на багровые штопоры пламени, Киселев лишь печально матерился, прикидывая, чем это может закончиться и для зоны, и лично для него. Он понимал: единственный выход – срочно вызывать спецназ УФСИНа и внутренние войска подавления бунта. Понимал он и другое: после того как бунт будет подавлен, лучшее, на что он может надеяться, – это немедленное увольнение на гражданку. При худшем раскладе Киселев наверняка бы пошел за халатность на «Красную шапочку», специальное «ментовское» ИТУ под Нижним Тагилом, где порядки, по слухам, были еще хуже, чем те, которые он насаждал тут, в Хабаровском крае…

– Слышь, Малина? – чернявый жилистый арестант лет сорока приподнялся со шконки, почесал густо татуированной рукой такой же татуированный живот. – Там стреляют или мне это кажется?

Витя Малинин – тщедушный мужчинка с тонкой грязной шеей, в огромной робе и таких же не по размеру штанах – подошел к стене, облицованной «под шубу», приложил ухо к ее поверхности.

Сюда, за толстые стены штрафного изолятора, лишенного окон, обычно не проникали звуки извне. Однако теперь автоматные очереди звучали настолько громко, что были слышны даже тут.

– Стреляют, Чалый, – Малинин испуганно заморгал.

– Значит, не врали… Бунт, суки, замутили. – Татуированный свесил ноги со шконки и нервно почесал затылок. – Хреново дело…

– Почему?

– А ты, чмошник голимый, еще не понял? Попишут нас тут. Как пить дать!

Так уж распорядилась судьба, что во время бунта в одной камере ШИЗО подобрались два совершенно непохожих зэка.

Особо опасный рецидивист Иннокентий Астафьев, или, по-лагерному, Чалый, был среди зэков едва ли не самой одиозной фигурой. Авторитетные воры давно уже приговорили к смерти, и потому лагерное начальство поселило его в ШИЗО без права выхода в жилую зону. У Чалого было тут все: наркотики, водка и даже молоденькие мальчики-«петухи», которых ему исправно поставлял тот же Киселев. При всей своей гнусности Чалый был человеком умным, хитрым и очень изворотливым, а главное, отличался быстротой мышления и гибкостью ума.

Что касается Виктора Малинина, то этот был зэк из совершенно иного мира: бывший вертолетчик сельскохозяйственной авиации попался на перепродаже авиационного керосина. Погорел Малина банально – просто забыл поделиться краденым с начальством, которое его и сдало ревизорам. А так как перепродажа украденного тянула на «особо крупные размеры», суд отправил бывшего авиатора на «строгач», перевоспитываться адекватно количеству украденного. Воспитатели на зоне попались отменные: спустя месяц он записался в «козлятник», или «актив», надев красную повязку. Однако «козел» из «первохода» получился никудышный: ведь Малина не пользовался среди арестантов абсолютно никаким авторитетом, к тому же дважды погорел на мелком воровстве. Как следствие – его быстро начали чморить свои же «козлы». Запахло самосудом, суицидом и прочими неприятностями. А потому начальник оперчасти от греха подальше упрятал его в ШИЗО. И не куда-нибудь, а в камеру к Чалому – в других камерах просто не было места. В перспективе Киселев собирался этапировать Малину на какую-нибудь дальнюю зону.

Зоновский бунт ни для Малинина, ни тем более для Чалого ничем хорошим закончиться не мог по определению. Ведь зэки наверняка бы попытались ворваться в ШИЗО, чтобы освободить товарищей по несчастью, которых в соседних камерах было с избытком. А уж тогда и лютого беспредельщика Чалого, и жалкого «козла» Малину ждала смерть от рук разгневанных арестантов, и хорошо еще, если недолгая и немучительная.

Вот и получалось, что единственным шансом спасти свои жизни был побег. Но как убежать с зоны, охваченной бунтом? А главное – куда? Ведь вокруг, насколько хватает глаз, – морозная заснеженная тайга, холод, безлюдье, бескормица и дикие звери… Да и менты наверняка будут из кожи вон лезть, чтобы отыскать беглецов! И уж тогда живым им вряд ли удастся выйти. Еще с гулаговских времен на Дальнем Востоке существует негласное правило: всех пойманных беглецов пристреливают «при оказании сопротивления».

И хотя слово «побег» пока не произносилось, оба арестанта думали о нем весь вечер, пока не заснули. А ночью проснулись от странного жара в камере. Спустя несколько минут в помещение медленно посочился едкий удушливый дым, какой обычно бывает от горящей резины. Вскоре прибежал испуганный контролер.

– Астафьев и Малинин, с вещами на выход! – свистящей скороговоркой скомандовал он. – Быстро, быстро…

– А что произошло, гражданин начальник? – непонятливо уточнил Чалый.

– Эти уроды только что ШИЗО подожгли. Сгорим ведь все на хрен! – контролер выглядел предельно обескураженным. – Или задохнемся. Давайте, давайте… Мне еще отвечать за вас!

Как и следовало ожидать, дальнейшего плана действий у контролеров ШИЗО не было. Всех без разбору арестантов, бывших в ШИЗО, просто выгнали из камер на коридор, а оттуда – во двор, в так называемую «локалку», то есть территорию, отгороженную от жилой зоны ячеистым забором, увенчанным густыми переплетениями колючей проволоки. Удивительно, но металлическая калитка была приоткрыта: видимо, перепуганный вертухай, сбегая от расправы, попросту забыл ее затворить.

Над зоной стояло огромное огненное зарево. Языки пламени штопором вкручивались в черный бархат неба. Мрачный багровый свет выхватывал из зимней полутьмы контуры горящего клуба, проваленные окна оперчасти. По серым от гари сугробам разметались огромные силуэты, словно атомные отпечатки на стенах Хиросимы. Со стороны «жилки» доносились агрессивные вопли, беспорядочные выстрелы перемежевывались с боевой матерщиной и металлическим лязгом. Донельзя агрессивная толпа громила абсолютно все, что еще было цело. Попытаться противостоять ей было совершенно бесполезно: это бы только подхлестнуло арестантов к новым безумствам.